Harward, 1994. Ur-realist international

Михаил Вербицкий

ВЕДРО ЖИВЫХ ВШЕЙ

Ритуал и постмодернизм у Владимира Сорокина

[Назад]


           Слово "постмодернизм" мало-помалу стало ругательством из грубейших. Замкнутый круг рекурсивной референции, в котором оказались постмодернисты, уничтожил самое возможность непосредственного дискурса - постмодернист говорит не потому, что он так думает (авторство или мысль в данном контексте невозможны, как и соотнесение текста и любой из реальностей, индивидуальных и коллективных), а затем, чтобы деконструировать тот или иной формальный приём, или же спровоцировать ту или иную реакцию в аудитории. Структурная теория поймала себя за хвост - после многих лет анализа творчества как приёма творчество стало не более и не менее как одним из приёмов. Постмодернист занимается деконструкцией творчества как приёма. Но деконструкция акт по своей природе крайне агрессивный, враждебный обьекту деконструкции. Постмодернизм враждебен творчеству - неудивительно, что большинство творческих людей новой формации не желают разговаривать с постмодернистами.
           Для ур-реалиста невозможен отказ от интеракции с последователями формального метода. Художественный метод ур-реализма - атавизм, конспирология, метафизика и тотальный оккультный террор. Культурологически, наши методы до предела разрушительны и агрессивны. Подобных масштабов разрушений не добиться без самой деструктивной тактики культурного анализа - деконструкции, применённой везде и ко всему. Отличие от постмодерна в том, что помо направляет деконструкцию на деконструкцию же, чем кастрирует её разрушительный импульс и сводит культурный анализ к дурной бесконечности последовательной рефлексии. Чтобы не оказаться постмодернистами, нам надо избегать деконструкции деконструкции, воспринимая самые радикальные и самые разрушительные теории постмодернистов как можно более либерально, даже (и в особенности) когда источник-"автор" этих теорий отказывается от подобной интерпретации. Именно так мы подходим к творчеству гениального советского писателя В. Сорокина.
           Ранние тексты Сорокина - "30-я Любовь Марины", "Очередь" - принадлежат канону концептуализма. Происходит сопоставление текстовых контекстов диссидентской прозы, уличной наррации и советского официоза. Ни метафизики, ни атавистических контекстов здесь нет, и при всём стилистическом совершенстве эти тексты не сильно интереснее аналогичных опусов Виктора Ерофеева. Настоящий Сорокин начинается с книги рассказов (Москва, Русслит, 1992), и гениальных романов "Норма", "Роман", "Сердца Четырёх".
           Как и "30-я Любовь Марины", многие рассказы Сорокина построены на сопоставлении стилистических контекстов. Но в отличие от ранней повести, где контекст эмоционально не насыщен, в рассказах преобладает контекст табуированный - этот контекст ферален, агрессивен, перемежается колдовскими выкриками и каббалистическим волхвованием, больше всего напоминающим о Лотреамоне, о повестях Алистера Кроули и автоматическом письме А.О. Спэ. Но это не всё. Даже в относительно нейтральном стилистически контексте соц-реалистического повествования, Сорокину удаётся воплотить ситуации поразительной степени оккультного и метафизического напряжения:

...хватил и несёт ко мне. А я стою ни жив ни мёртв, и что делать не знаю. А он кричит не своим голосом - заводи машину! И глаза у него прямо огнём полыхают, словно две топки паровозные. Я к рубильнику бросился, повернул, шестерни дёрнулись и пошли, и пошли. Заработала машина наша, заходили шатуны с маховиками - только на солнце маслом и посверкивают! А он пальцем мне на рычаги указывает и ещё сильней кричит, машину перекрикивает - правый, кричит, правый пускай, так тебя так! А сам-то так и трясётся, так и трясётся. Я рычаг схватил, дёрнул - и в сторону. Загудел наш правый, зачихал голубым дымом, побежали колёсики, да шкивы, да валики полированные. Прижался я к стене - трясёт меня, никак остановиться не могу, зуб на зуб не попадает. А Степан Ильич к правому кинулся, за кольцо - хвать! Поворотил, отворил поддон и ногой по нему - раз, другой, третий! Отлетела крышка, чуть меня не задела. А сверху-то стучат, спрашивают, что, мол, там у вас за шум? А я стою - белый весь, коленки трясутся, руки, как плётки, висят. Стою и смотрю, как парализованный. И вот, значит, отломал он крышки, подбежал к столбу, сгрёб Валентину своими ручищами, да в поддон как швырнёт! Мамушка моя родная! Захрустело, захлюпало - только кровь с маслом машинным во все стороны. А он туда и не смотрит, он к полке подбежал да с самого верху то самое ухо, в тряпочку завёрнутое, снимает, разворачивает, к губам подносит и говорит со слезами: прости, мол, прости и не вини ни в чём. А после - хвать бутыль со спермой и мне ею по черепу - бац! Раскололась она, спермии по мне так и растеклись. А он ухо за пазуху спрятал, окно табуретом вышиб и вниз ласточкой с восьмого этажа. Вдребезги. А я с сотрясением месяц в госпитале отлежал, да и уволился. Вот, милые мои, а вы говорите - Беатриче, Беатриче.


           Основным противопоставлением становится противопоставление обыденного контекста или контекстов - фронтовой или производственной прозы, матерного "внутреннего дискурса", перестроечной "чернухи" - и непонятного, непостижимого ритуального содержания. Типичный пример - это рассказ "Геологи", начинающийся с блестяще написанного, но совершенно обыденного разговора геологов, поставленных в тупик какой-то трудной, но неинтересной производственной задачей, который заканчивается предложением старшего из геологов "помучмарить фонку". Этот ритуал подробно описан - геологи повторяют фразы заумного языка, а старший геолог тошнит в корытце из ладоней младших товарищей. Стилистический контекст не меняется на протяжении этого рассказа ни разу, и фонка никак не выдаётся из общего контекста: неопровержимая демонстрация ритуальности обыденного бытия.
           Гениальный роман Сорокина, под названием "Роман", устроен точно также: 90% повествования занимает прелестная стилизация в духе Гончарова и Тургенева, которая совершенно естественно, волей логики повествования, перерастает в ужасное и непостижимое действо, подробно описанное суконно-механическим языком безучастного повествователя. Фокусом служит не противопоставление контекстов, а противопоставление привычного контекста и непривычной (но и далеко не экзотической) ритуальности.
           Ритуальность обыденного бытия есть ключ к роману "Норма", представляющем собой конгломерат из разностильных текстов. Первая половина "Нормы" есть сборник рассказов из советской жизни, стилистически совершенно однородных - единственно только, воля ритуализованного квази-советского бытия принуждает действующих лиц ежедневно сьедать кусочек говна - "норму". Другая тема "Нормы", тоже далёкая от постмодернистского канона - распад сознания: в хрестоматийной подборке писем от ветерана к интеллигенту - хозяину дачи, на которой живёт ветеран. От письма к письму, сознание ветерана покрывается туманом, что отражается на стилистике. Последнее письмо состоит исключительно из букв "а".
           Постмодернизм отказал безумию в праве на отдельный статус - нивелировка сознания и релятивизм ценностей не позволяют провести разницы между безумием и нормальностью. С точки зрения структурного анализа, никакого безумия нет вообще (и это, конечно, правда). Но эта логика, наложенная на парадигму атомизазации сознания, привела к полной потере интереса к безумию и распаду. В контексте помо, стихи Мандельштама

И от нас природа отступила
Так, как будто мы ей не нужны
И продольный мозг она вложила
Словно шпагу, в узкие ножны.


И подьёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех.

больше не актуальны - у человека Нового Мирового Порядка нет ни зелёной могилы, ни красного дыханья, ни гибкого смеха. Люди Нового Мирового Порядка предпочитают кремацию. Атавизм, безумие и распад сознания - важнейшие темы модернизма, немыслимые в контексте постмодернизма и постструктурализма.
           В других текстах Сорокин вообще отказывается от абстрактной игры контекстов - фокусом наррации становится оккультный ритуал:

...Один из мальчиков бросил удочки, подпрыгнул и, совершив в воздух сложное движение, упал плашмя на землю. Двое других подбежали к нему, подняли на вытянутых руках, свистнули. Мальчика вырвало на голову другого мальчика. По телу другого мальчика прошла судорога, он ударил ногой в живот третьего мальчика. Третий мальчик лязгнул зубами, закатил глаза и проговорил:
           - И ето когда на рынок поедет купит толстого сала а дома из ево вырежет пирамидку и у ей нутро вырежет и поедет в гошпиталь и купит у хирурга восемь вырезанных гнойных аппендиксов и из них гной на пирамидку выпустит, а пирамидку сальной крышкой закроет да и зашьёт а опосля пирамидку проварит у козьем молоке до пятого счёту и на мороз вынесет а сам митроху найдёт и покажет яму тайный уд а тот творогу коричневого пущай отвалит у малую махотку да и к куме у погреб поставит а сам к варваре у горницу войдёт откроет параклит позовёт брательников и пощай они по венцам сосчитают и третье от параклита берно повытягнут а он с варварою у баню пойдёт а тама ей ложесна развалит а она опосля побегит к золовке и ейную хлебную тряпицу к ложеснам приложит и сукровицу сотрёт а василий с батянею домовину вынесут из ейной горницы на двор а тама усе соберутся а матрена у домовину и ляжет а митроха с василием натрут домовину салом поклонятся да и отступят с миром когда оборачивать начнут ну и пусть пусть пустите нас на золотоносные таёжные просторы трепещущих и содрогающихся душ наших позвольте позвольте позвольте расправить светоносные мраморные крылья наши потушить потушить потушить чёрное пламя невоплотившихся светильников разбросать разбросать разбросать осколки попранных кумирен провести провести провести белокурых отроков по фиолетовому лабиринту смерти говорить говорить говорить со среброликими старцами о распадающейся вечности понимать понимать понимать законы сил царств и престолов окропить окропить окропить проступившие тени минувшего обнимать обнимать обнимать стволы заповедных лип и дубов посягать посягать посягать на тайные лакуны в явных телах отнести отнести отнести платиновые скрижалив чертоги грозных убранств отрицать отрицать отрицать прошлое участие в играх смятения и отступничества приподнять приподнять приподнять бархатные покровы я тоже не полный дурак чтобы доверится костромским когда мне подсунули списанные я сразу серёге свякнул он адашкину а тот опять мне и я вложил а потом по поводу фондов с места в карьер раз ему он говорит в третьем квартале а я говорю если в третьем тогда с бетоном от винта а он стал клянчить говорит райком его прижал а он партбилетом пока бросаться не собирается и мы вышли во двор с пирамидкой на бледной простыне положили её на грустную колоду василий петрович взмахнул печальным топором и рассёк её пополам. Затем выпрямился, смахнул трясущимися пальцами слезу, помолчал и произнёс тихим, хриплым голосом:
           - Гной и сало.


           Ни о каком постмодернизме говорить здесь не приходится - великое множество языковых контекстов срастается в единое целое, обьединённое ритуалом. В литературе пост-структурной эпохи приём есть следствие стилистического контекста, а содержание есть следствие приёма - здесь наоборот: мешанина контекстов и приёмов соединена в единое целое стержнем ритуала. Исследованию ритуала посвящена лучшая повесть Сорокина - "Сердца Четырёх". Персонажи живут и действуют в соответствии с каббалистической, нечеловеческой логикой, во имя непонятной и непостижимой цели, поминутно направляемые причудливыми гадательными обрядами. Гадание, ставшее наукой, с квази-индустриальными параферналиями и терминологией, похожей одновременно на енохианские эксперименты с языком ангелов Джона Ди и его последователей и на специализированное линго ядерных инженеров и исследователей. Цель, ради которой они жертвуют сотнями жизней - сложный индустриальный ритуал: сплав технологии и магии, точнее, секретная ядерная технология, ставшая неотличимой от магии. На современной lingua franca - английском - глагол "гадать" (to divine) омонимичен прилагательному "божественный" - гадание есть ритуал отождествления с божеством, обожествления. Обожествление четырёх протагонистов "Сердец Четырёх" в финале повести есть вершина русской литературы второй половины столетия, а быть может, высшая точка литературы как она есть.
           Сорокин есть жрец, магик, а его тексты - оккультное исследование. Разговоры о постмодернизме совершенно неуместны - даже русский концептуализм, с таким блеском деконструированный Сорокиным, далеко не исчерпывается постмодернизмом.

Так что, в соответствии с упомянутым, мы положим правильное:
Молочное видо - это сисоло потненько.
Гнилое бридо - это просто пирог.
Мокрое бридо - это ведро живых вшей.

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ БАЯНА ШИРЯНОВА

Критические заметки

Почему наркоманы


           О мифологизации наркотиков в популярном сознании надо написать, но я не хочу. Замечу лишь, что практически все наркотики (включая опиаты, но не включая кокаин и его производные) менее вредны, чем алкоголь, и (за вычетом искусственных опиатов) вызывают меньше привыкания, чем алкоголь и табак. Желающие узнать подробно пусть обращаются в http://www.hyperreal.com.
           Книга "Низший Пилотаж" не о том.
           На заре индустриальной музыки, Грэм Ревелл расшифровал крылатую фразу "Мы все - немецкие евреи". Тотальность отчуждения привела к тотальной маргинализации бытия каждого. Вступая в сношение с бездушным механизмом общественного устройства, каждый человек превращается в еврея - узника Освенцима. "Работа делает свободным".
           Герои книги "Низший Пилотаж" убивают себя. Их бытие механистично. Бездушно. Бессмыссленно. Герои книги "Низший Пилотаж" хуже роботов.
           Рассмотрим простого человека. Простой человек ходит на работу и работает. Потом он идёт домой и смотрит телевизор. У простого человека есть 1-2 орущих дитя, которых он ненавидит и которые ненавидят его. Простой человек не любит свою работу. Рабочее место, которое он занимает, создано в результате дорогостоящей правительственной кампании по борьбе с безработицей. Простого человека можно заменить роботом.
           Простой человек заменяет робота. Его бытие механистично. Бездушно. Бессмысленно. Все его эмоции придуманы. Не им самим придуманы - взяты из телевизора. Простой человек хуже робота.
           Может ли робот задуматься о механистичности своего бытия? Способен ли робот осознать, что он есть бездушный механизм? Герои книги "Низший Пилотаж" осознали. Герои книги "Низший Пилотаж" лучше роботов.
           Этим герои книги "Низший Пилотаж" отличаются от простого человека.
           Их бытие абсурдно. Абсурд - творческий элемент бытия наркомана. Наркоманские имена, - Навотно Стоечко, Седайко Стюмчек, бесконечные девахи с окончаниями на три согласные - Нинка Хуеглоттт, Ира Недоёббб... Наркоманские игры с гипнозом и галлюцинациями... Абсурд как творческая стихия. Собачка с коротенькими ножками - "вроде ничего - до пола достают..." Наркоман - Барон Мюнхгаузен постиндустриального пейзажа.
           Наркоманов ненавидят. Наркоманов ненавидят те же люди, что ненавидят евреев. Защитники устоев сжигали ведьм и травили атеистов цикутой - сегодня они сажают мальчишек и девчонок в Бутырки за грамм-полтора конопляной сечки. Наркоман по определению маргинал, а защитники устоев охраняют общественный механизм от большинства населения, маргинализованного общественным механизмом. Раньше это были евреи и гомосексуалисты, теперь наркоманы. Скоро они придут за тобой.


Против наркотиков


           Культура этого столетия полна гениев, нашедших творческое воплощение в наркотиках. Алистер Кроули, У. С. Барроуз, Тимоти Лири... Наркотики как средство постижения бытия.
           Герои Низшего Пилотажа совсем не такие. Сравнение с гениальным Барроузом неправомочно - Шантор Червиц, Навотно Стоечко, Блим Кололей и другие колоритные персонажи не находят в наркотиках освобождения. Наркотики как символ косности бытия.

Ты жрёшь свой кусок булки с ковбасой, чтоб наполнить себя силой, которая складывается в жировые отложения, по которым можно производить раскопки твоей истории. Ты хаваешь винта, чтобы извлечь из себя свою силу. Понятно?


           Винт не даёт - как и работа от 9 до 5 в конторе, он забирает, не давая ничего взамен. О кайфе говорится, но как-то вскользь и сквозь зубы. Примерно так говорят об удовольствии доконченного квартального отчёта госчиновники. Жизнь наркомана подчеркнуто неэстетична.
           Наркоман презирает обывателей, невежественных в отношении наркотиков. Это презрение - презрение автомата прозревшего, автомата, сказавшего "я есмь" - по отношению к роботам, ходящим на работу с 9-ти до 5-ти, а дальше смотрящим телевизор.
           Одна есть радость в жизни наркомана: когда много тёрок, много компонентов и много винта. Никуда ходить не надо, сиди и ширяйся. Эта радость называется - свобода. Обыватель не знает, что такое свобода, а наркоман знает её и ищет. Свободы с наркотиками - или свободы от наркотиков?
           "Свободы не было, не будет и нет..."

Он открывает глаза и видит перед собой лежащий на кушетке баян. Клочкед протягивает к нему вооброжаемые руки и пытается поднять. Сила мысли его такова, что кажется будто баян вот-вот оторвётся от насиженного места и взовьётся к потолку. Но чего-то не хватает, и шприц пока остаётся на месте. Но Клочкед не оставляет это дело. Попытки следуют одна за другой...
           Этим-то он и будет заниматься всю ночь...


           Книга "Низший Пилотаж" - против наркотиков.


За наркотики


           Почему против наркотиков? говорят многие. Ведь наркоманы же? Достигают просветления.
           Мне на это возразить нечего.
           В нашей (мухами занюханной) отечественной словесности появилась книга "Низший Пилотаж". Это ли не агрумент в пользу наркотиков? Пласты сознания и бытия, слои видения, вселенная образов - наркотические галлюцинации неумолимо перетекают из широкого сосуда Баяна Ширянова в насквозь проширенный веняк русской литературы. Та не даётся, выворачивается всеми четырнадцатью поколениями общечеловеческих ценностей, кричит во весь рот:

Хуесос пидэрастический! Залупа говённая! Мудозвон охуевший!


           Но никто не слышит. Кому ты нужна, старая?..
Все ушли давно.

[К оглавлению]

<< К оглавлению