В редакции 'Нашей школы'

Михаил Сарыч

БОЛЬШОЙ СОН О КУПАЛЕ(1)

Роман

[Назад]



В. Баранникову


"Каждому цветку - своё время.
Каждому времени - свои цветы".
Пословица

ПРОЛОГ


           Поздний, совсем уже тёмный московский вечер, часов 11. Как всегда в этот день, от рассвета до заката моросит холодный дождь. К ночи дождь уже начинает подмерзать по краям луж, асфальт под ногами становится скользким и хрупким. Да и ноги не вполне ровно держат тело. "День 7 ноября - красный день календаря!" Общий календарный праздник, кому - в гордость, кому - просто выходной, но всё равно - гуляй, улица!
           Эд хорошо помнил этот день - 7 ноября 1967 г. Разумеется, они выпили и шлялись компанией по своему району, в меру задираясь и от души веселясь. Их стайка плыла через тёмные дворы, кто-то уже откололся, отбился в сторону, поскольку всё уже было выпито. Искателей приключений осталось пятеро. Эд был самым младшим в компании; ему было 12, остальным по 15-16 лет. Разумеется, жизнь была прекрасна, а они, пятеро, были самыми яркими и храбрыми мужчинами на свете. Разговор шёл о бабах и о драках. "Бабы" были большей частью воображаемые, а драки - реальные. Поскольку первое (как дело интимное) проверке не подлежало, а второе было у всех на слуху.
           Они вывернули из тёмного рта двора на узкий тротуар. Между двумя рядами чёрного голого кустарника было темно, и в темноте столкнулись с другой компанией, чуть было не стукнулись друг в друга лбами. Короткий обмен репликами объяснил, что это - чужие. Эд стоял сзади (на тротуаре не помещалось больше двух бойцов за раз) и он услышал, как первый удар хлопнул по чьей-то скуле. Он не видел, "кто первый начал", да это было и не важно. Драка быстро выкатилась из кустов - на улицу, под фонари. Конечно, Эд тоже бил и получал удары, он был уже хорошим бойцом, добросовестным - можно сказать, и от драки никогда не уходил.
           Как Эд потом говорил, он не заметил, у кого в руке оказался нож (они все так говорили, не сговариваясь, а менты потом нашли в кустах целых три финки), и этого парня он увидел только после того, как драка вдруг расступилась и он упал. Хотя кто-то из чужих парней утверждал, что видел нож в руке Эда. "У этого, белобрысого, был нож". Эд же говорил, что только поднял нож, который кто-то уронил, поднял и бросил в кусты.
           Когда ударили ножом того парня, все разом расступились, парень ещё глухо вскрикнул и упал на асфальт. Прямо в жёлтую лужу света от фонаря. Короткая кожаная куртка на нём распахнулась и на белом свитере, на груди расползлось красное пятно.
           Эд смотрел на пятно, как заворожённый. Он не помнил потом, понимал он или нет тогда - что произошло? Он просто стоял и смотрел, как на белом свитере расползается красное пятно. Это было красиво. Пятно росло, раскрывалось - как цветок.
           Тут из-за поворота улицы вывернул жёлтый милицейский "газон". Кто-то крикнул: - Менты! И все побежали...
           Эдуард провёл ладонью по лицу, стирая это старое видение.
           Нелепость, случай! Эд ненавидел случайности. Ведь кто знает, не будь одной дурацкой случайности, может быть, жизнь не выложила бы и другую дурацкую, подлую случайность? Конечно, Эд не верил в мистику, во все эти глупые гороскопы и идиотские предсказания и волхования. Но человеческое сознание похоже на комнату с несколькими собеседниками, и если один из них в мистику не верит, то другой... Да и в жизни случается столько нелепостей, что объяснить их можно чем угодно, и мистикой в том числе. Человек не видит свою жизнь наперёд. Вот и тогда Эд не видел, что его лицо уже смотрит в мутные окна специнтерната для трудных подростков, и рядом с этим событием уже легло обледенелое зимнее шоссе, где синий "жигуль" занесло на повороте. "Жигуль" перевернуло колёсами вверх, выбросило на обочину, где он вспыхнул, как спичечный коробок. В "жигулях" сгорели родители Эда. Эти два события так и остались в памяти рядом. Поэтому Эд ненавидел случайности.
           И с того же самого года ему стал сниться этот глупый сон. Ему снилось, что он идёт с косой по цветущему лугу (он - с косой! хотя он никогда не косил и видел это только в кино). Всюду цветы, цветы, сплошые цветы. Он взмахивает косой - вжик! - и срезает ряд цветов, из их стеблей вверх выбрасываются фонтанчики красного сока. И он удивляется во сне, что сок цветов так похож на кровь. Он косит, головы цветов уклыдываются перед ним ровными красивыми линиями. А за его спиной луг краснеет, словно наливается закатом. Ему снились и другие сны. Эд не любил сны. Но они постоянно ему снились: сны повторяющиеся, сны-кошмары, сны, так странно дополняющие и поясняющие его дневную жизнь. Сны давно уже стали для Эда как бы второй реальностью. И эту реальность Эд не любил, она внушала ему страх и отвращение. Дневная, так сказать, обычная реальность, обыденность тоже частенько внушала ему отвращение. Но её он не боялся, он умел в ней двигаться, всегда мог с ней справиться. А в другой, сновидческой реальности, ситуацией владел не он. Хотя, может быть, это всего лишь его маленькое безумие. Совпадения ведь ещё ничего не доказывают?
           Эд курил и смотрел вниз, на летний ночной город, с балкона четырнадцатого этажа. На миг он показался себе похожил на того каменного демона, что смотрит с крыши собора Парижской Богоматери на свой город. Когда он в первый раз попал в Париж, первое, что он пошёл смотреть, был этот самый демон, ну и собор, конечно. Эд улыбнулся своей мысли, щелчком отбросил сигарету, она закрутилась маленькой красной звёздочкой, пропадая в синих сумерках над московскими улицами, и эта звёздочка была ничем не хуже небесных огней, только - кратче. Эд прислушался, но так и не расслышал, как окурок упал на асфальт.



Часть первая



НОЧЬ НАКАНУНЕ ИВАНА КУПАЛЫ

"В Иванову ночь ведьмы делаются наиболее опасными. Лихие мужики и бабы собираются вместе, чтобы беспрепятственно творить в эту ночь зло людям. И даже простой злой помысел, пробежавший мельком в душе человека, может вдруг явно осуществиться, неожиданно для самого помыслевшего. Зло в эту ночь густо расбрасывает по миру свои сети, приманивая человеков таинственными светами, нечаянными мыс лями, обещая исполнение желаний и незримые клады".
Словарь русских суеверий.



1. ЛЕТНИЙ ПОЛДЕНЬ (6 июля 1997г. 13. 3О.)


           - Ты уже уходишь? - спросила женщина с удивлением, глядя как мужчина надевает туфли. - А я думала, что ты никуда не спешишь. Сегодня ведь воскресенье? - в голосе женщины звучали разочарование и надежда, разочарование - что он уже уходит, и надежда - что, может быть, он всё же останется?
           - Да, нужно идти, - сказал мужчина.
           - Но ты мне позвонишь?
           - Да, конечно.
           - Сегодня вечером? Или на неделе? Я обычно дома - после восьми. А то остался бы? - она раскрыла и запахнула махровый купальный халат. Но эти игры не действовали, он уходил. Выйдя из ванны, она расчитывала найти его ещё в постели, или хотя бы на кухне, но он уже уходил.
           - Когда ты мне позвонишь, Стас? - спросила ещё раз женщина.
           - На неделе, - ответил он, - неприменно на неделе.
           Женщина посмотрела в дверной глазок, как он вошёл в кабину лифта, вздохнула и пошла на кухню.
           Мужчина вышел на улицу и огляделся. Этот красивый дом, новой постройки, облицованный красным кирпичом, из которого он только что вышел, фасадом выходил на железнодорожную станцию. Вчера они приехали на "маршрутке".
           Он прикрылся ладонью от солнца и прочёл название станции: "Павшино".
           - Забавно, - сказал мужчина тихо и усмехнулся. - Очень забавно. Надо здесь пройтись, осмотреться. Такое начало - мне нравится.
           Он перешёл через железнодорожные пути, прошёл через круглую площадь со стайкой автобусов, купил пиво в киоске и остановился возле, смотря вокруг и прихлёбывая пиво.
           Имя мужчины было вовсе не Станислав. Он был - Эдуард Георгиевич Сапунов, сорока двух лет, мастер восточных единоборств, как это теперь называется. На жизнь он в основном зарабатывал тренерской деятельностью, т.е. подготовкой кадров, теперь таких кадров много требуется и везде. Роста в нём было метр восемьдесят пять, вес соответствующий. Глаза - редкие для мужчины - зелёные, с чуть заметной желтизной, нос с горбинкой, из-за старого перелома, рот сухой, в том смысле, что энергичный, волевой, но без излишней чувственности, шея сильная, борцовская, но это не бросалось в глаза из-за длинных волос. Волосы Эдуарда были длинные, жёлтые, как пшеница. И девушкам, даже тем, которые никогда не бывали в поле и не видели, как зреет хлеб, немедленно хотелось зарыться носом, лицом в эту спелую копну.
           Плыл жаркий воскресный день. На подъезде к станционной площади по обе стороны дороги гудел рынок. Рынки теперь на каждом углу, где больше, где меньше, такое впечатление, что все граждане страны что-то непрерывно друг другу продают. Все граждане теперь разделились на две основные профессии: на продавцов и покупателей. Потому что те граждане, которые вот сейчас непосредственно не покупают, всё равно остаются потенциальными покупателями, а те граждане из продавцов, которые что-то покупают, всё равно так и остаются - продавцами. Поскольку это не просто две профессии, это два враждующих лагеря.
           "Вот почему я больше люблю цветы и деревья", - думал Эдуард, прихлёбывая пиво и глядя вокруг с неприметным, но цепким интересом. С таким же интересом он присматривался и к себе, время от времени, и с удовлетворением отмечал, что спокоен, ясен, свеж и прочее, сейчас находится в покое, расслаблен, но в любую минуту и тело и ум его - готовы к действию. Ещё он любил находить разницу между собой и, этими вот, прохожими, окружающими, толпящимися, - и всегда находил его, опять же к собственному удовлетворению. Эти, что вокруг, безусловно, были созданиями никчемными и лишними. Жующие, расплывшиеся, кособокие лица. Смуглые, заросшие избыточной растительностью кавказцы с русскими блядьми, старушки с испуганными лицами, старушки с ненавидящими лицами, молодые бугаи с мясистыми загривками и круглыми щеками, и круглыми, маленькими поросячьими глазками. Можно было бы, конечно, найти приятные на глаз женские фигурки, но и в них раздражает проставленная на каждой ляжке цена. И все, и богатые, и бедные, какие-то ушибленные жизнью, только одни с одного бока, другие - с другого. Все - одна враждебная, но нераздельная, сама себя пожирающая масса, без различия на пол, возраст, не говоря уже - "на личность", разного вида, но одного запаха, словно вытащенные из разных углов, но скрученные вместе - одним мусорным ветром. Этот ветер сортирует их, компонует, завязывает в узлы и тащит дальще.
           "Да, да," - проговорил Эд себе под нос и улыбнулся, вот, он нашёл определение, вот на что похож человек. Человек похож на мусор. Мусор только так же безразличен друг к дружке и так же лишён ощущения собственного достоинства, своего смысла и красоты. Красота - в соответствии. Всё в природе выглядит и живёт в соответствии со своим характером и смыслом. Деревья, цветы, травы, даже приспособленные человеком для себя всякие овощи и фрукты - всё выглядят достойно, красиво, со своим характером, умом, гордостью, и никто не теряет себя, не меняет своего смысла и вида из-за перемены погоды, гибнут, но не меняют. Как растёт дерево? Оно тянется вверх, к свету, раскрывая всему миру свою красоту, достоинство и предназначение. Посмотрите, как стоят деревья в лесу: разве скажешь когда-нибудь, что это - толпа? У каждого дерева своё лицо (и дерево никогда "не теряет своё лицо", в отличие от человека), они стоят не мешая друг дружке, молча, или - разговаривая... Эд бросил пустую банку из-под пива в урну и попал точно, жестянка даже не звякнула о край.
           - Лучок, огурчики, помидорчики, веночек на могилку! - услышал Эд женский голос. Эд повернулся на голос и увидел старушку, в чистом белом платочке, с аккуратным, добрым лицом. - Огурчики, помидорчики, веночек на могилку! - предлагала старушка, разложив свой товар на двух щелястых ящиках, напротив выхода с рынка. К ней подошёл старик с красными и тяжёлыми складками на затылке, в белой тенеске в сеточку. Такие рубашки были в моде лет 2О-25 назад, с тех пор Эд их и не видел. Старик купил лук и помидоры, предлагаемый "веночек" посмотрел, но брать не стал, покачал головой и аккуратно поставил на место.
           "Занятно, что старики так любят белый цвет. Не зря у многих на Востоке белый цвет - цвет смерти, ухода, а не свадьбы. Что, пожалуй, и правильно - уход должен быть чистым". И здесь память мгновенно окунула Эдуарда на день назад, в пятницу.
           Эд поморщился. Пятница - единственное, что смущало его сегодня, заносило в душу тень неуверенности. События пятницы не устраивали тем, что явились - случайно, вне плана. Только этим. Незапланированные события нарушали стройность мысленно выстроенной композиции. То, что Эдуард наметил начать сегодня, в знойное воскресенье накануне Иванова дня, неожиданно началось в пятницу. А Эд терпеть не мог случайностей. Поскольку одна случайность неприменно вытягивает из пространства другую случайность, себе - в пару.



2.ТРИ НОЧНЫХ КОШМАРА


           "Да! Пятница, - подумал Эд. - Опять эта сраная мистика. Суеверия. Приметы..."
           Пятница началась с утра, точнее - ещё с ночи. Опять его душили кошмары. Перетекающий из одного в другой, беспрерывный кошмар, с меняющимися фигурами-персонажами, когда тебе снится, что проснулся, а оказывается, что ты проснулся всего навсего в новом кошмаре.
           Первый сон был похож на компьютерную игру. Он - Эд - шёл по какому-то ночному пустому городу. Шёл один по тихим улицам, похожим на стены лабиринта. Никого не было видно, но он знал, что где-то рядом его ждёт опасность. В руке его был самурайский меч. Внимание обострено до мелкой дрожи в пальцах. Вот из-за угла (а улица всё время поворачивает - то вправо, то влево) выбегает на него какая-то тёмная фигура. Он рубит её мечом, фигура безмолвно падает и сразу исчезает. А за спиной и с боку раздаётся тихое хихиканье. Эд знал, что должен что-то найти, но никак не мог вспомнить - что именно? А когда после одного из бесчисленных поворотов он увидел дверь и открыл её - вдруг оказался в своей комнате.
           Эд понял, что проснулся, поднялся с дивана, зевнул, протёр глаза и пошёл на кухню - попить чего-нибудь. Но в дверях его неожиданно остановил мужик в мятом синем костюме и сказал: - Это что ещё за хуйня? Эдуард, мерзавец, немедленно возвращайся в свою палату! Эд от непонятности опустил глаза и посмотрел на свои ноги: он увидел босые мальчишеские ноги, потом - уродливые серые трусы до колен, дальше была линялая зелёная майка... Сознание спящего человека часто раздвоено, одна часть участвует в сновидении, а другая это сновидение видит. И вот, раздвоенное сознание Эда, видящее его сейчас - как мальчика, сказало ему, что сейчас он, видимо, находится в специнтернате, и потому ему лучше послушаться того мужика и вернуться в комнату, т.е. в палату. Что он и сделал. Прошёл мимо других спящих пацанов. Лёг на свою койку, металлическая сетка звякнула. Он вытянулся, прикрыл глаза и заснул. Заснул и сразу проснулся от резкого испуга: кто-то искал его, шёл к нему. В дымном тяжёлом сумраке он увидел, что к нему идёт его мать. Она улыбалась ему и тихо его окликала по имени и прижимала палец к губам. Он видел, что это была его мать, точнее - ЭТО выглядело как его мать. Но это была не она. Эд точно знал, что это - не она. Это что-то чужое и страшное. Он точно знал, что его мать спит сейчас в своей комнате, а он спит в своей комнате (а не здесь - в интернате), здесь же в комнате спит его сестра Таня. Эд хотел позвать её, но не смог. А ЭТО - похожее на его мать - всё подходила ближе, ближе... Ему никогда ещё не было так страшно, как при её приближении.
           Он закричал долгим криком и всё же проснулся. Эд увидел, что проснулся он не в родительской квартире и не в специнтернате, а в квартире, где он жил теперь, в нынешнем своём возрасте. Да, присмотревшись к предутренним сумеркам, он узнал свою комнату, но следом увидел, что на стуле, слево от стола, кто-то сидит. Присмотревшись ещё, он узнал свою сестру. Сестра сидела отвернувшись от него и смотрела в светающее окно, и Эд не мог увидеть её лица, а ему так хотелось увидеть. - Таня! - окликнул он сестру. Она повернулась, но он всё равно не мог разглядеть лицо. Тогда Эд встал с дивана, подошёл к ней и повернул её к себе за плечи. Но лица всё равно не увидел. Он слышал её дыхание, узнавал её запах. Но на месте лица было чёрное пятно, словно оно было замазано какой-то специальной густой и липкой тьмой. Эд резко отшатнулся от неё, вскрикнул и опять проснулся.
           Теперь он действительно проснулся. Утро лежало в комнате тёплыми жёлтыми пластами. Начинался новый день. Пятница.



3. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ПЯТНИЦУ (4 июля 97 г.)


           Эд проснулся в своей квартире... Что вообще-то есть - хорошо. Это уже удача: проснуться в своей квартире. Хотя это была не совсем "его квартира". Эту квартиру Эдуард снимал. А свою, т.е. родительскую, потом - Эда с сестрой, свою квартиру в Краснопреснеском районе Эд не видел уже семнадцать лет, с тех пор, как - "пропал". В квартире теперь, конечно, кто-нибудь живёт, если дом стоит на месте. Чужая это теперь квартира. Да и сам Эд, тому Эду давно чужой, у него и фамилия давно другая, какую сам себе придумал, он теперь Эдуард Григорьевич Логинов. У него так и в паспорте написано. Да и в лицо его вряд ли кто теперь узнает, да и узнавать-то некому. Эд проснулся, закурил, и лежал так, куря и обдумывая будущий день, минут пять. Затем поднялся с дивана, скатал и убрал постель, сделал комплекс привычных упражнений, размял тело. Но всё равно неприятный осадок дурных снов остался, да ещё тоскливое предчувствие чего-то неправильного, неучтённого, как комар над ухом, зудело в сознании. Эд не признавал "предчувствий", не верил в них, но "предчувствия", в свою очередь, не признавали этого и продолжали являться с настойчивой регулярностью, как давно оставленная женщина, которая всё продолжает звонить и звонить вам который год.
           Эд думал об этом пока брился в ванной, и собственные мысли всё больше его раздражали. Как угодно, но день - не задавался! Как раз на середине бритья какие-то водопроводные черти перекрыли воду. Остатки пены с лица пришлось стирать полотенцем. В довершение всего, из хрюкающего крана вылез огромный чёрный таракан; таких тварей Эдуард ещё ни разу не видел.
           Да, этот день, пятница, не задался для Эда с самого утра. А как не задастся день, так и поведёт его по кривой... Человечек шёл, кривой, по кривой дорожке. И куда его вели кривенькие ножки? И что видели окрест кривенькие глазки? Не опишешь то пером, не расскажешь в сказке.
           Во-первых, кошмары! Во-вторых, водопроводные вольности. Когда бездушные, неживые предметы начинают проявлять свободу воли - это удивительно раздражает. И сколько Эд не повторял себе любимого Конфуция, что "благородный муж - не инструмент" (т.е. сны и выбегающие из крана чёрные тараканы не должны влиять на его настроение и ритм жизни), Конфуций не помогал. И трещина, возникшая ещё ночью, продолжала расползаться, вгрызаясь в день.
           В-третьих, когда Эдуард вошёл в лифт, он обнаружил там крысу. Крыса сидела в углу, прижавшись спиной и чуть привстав на задние лапки, готовая к прыжку. Эд примерился и мгновенным ударом ноги убил бедную тварь. "Что поделаешь, - сказал он мысленно, - мы попали с тобой в слишком тесные условия, при других обстоятельствах я бы тебя не тронул". Когда лифт остановился внизу, Эдуард вышел, держа дохлую крысу за хвостик двумя пальцами. Двум старушкам, что изумлённо уставились на Эда с его добычей, он сказал: - Вот, что водится теперь в лифтах, при демократии! Он бросил крысу в урну возле подъезда, наклонился, вытер пальцы о траву и зашагал к метро.
           Сегодня Эд, в последний раз - перед действом, навещал всех своих учеников, чтобы ещё раз уточнить с каждым детали, убедиться, что все помнят свои роли, что никто не пал духом и не вильнул в сторону. После все вместе они соберутся только 2О июля, в полнолуние; те, кто смогут - собраться. А эти две недели они должны оставаться наедине с собой и действовать самостоятельно, согласно общему плану. Конечно, корректируя свои действия по открывающимся обстоятельствам. Каждый. Сам. Один. В этом и будет состоять проверка, - как говорил им Эдуард. Проверка и служение. А по служению будет и награда. Хотя, истинная награда для человека - это то новое, что откроется в нём самом.
           Пока Эд навещал свою паству, день выкатился к вечеру.
           Эд спустился в метро и здесь неожиданно встретил (вот, где сказалась пятница!) - своего старого школьного директора, старую сволочь. Человека, которого он ненавидел и полагал виновником всех своих несчастий. Эдуард не включал директора в свой "план" потому, что считал его давно уже умершим, т.е. решил для себя, что тот умер, по возрасту вполне мог умереть. Эд не хотел о нем думать. Но нет! Жив, ублюдок. Почему, чем гнуснее человек, тем дольше он живёт на свете? И камнем его не убьёт, и машиной не задавит!.. Вот, он видит директора живым и здоровым. А рядом с ним шёл его сын, тоже изрядно потасканный, смыленный жизнью. Теперь Эдуард, конечно, не мог упустить этого вскрывшегося момента, и пошёл за ними, повторяя про себя: - Удавить, непременно удавить...
           А его старая память бежала возле него и заглядывала в глаза.



4. КОЛОБОК (Сцены из прежнего времени)


           Эд почему-то ещё с раннего детства не любил сказку про Колобка. В смысле, - ему, конкретно, не нравился сам Колобок. Против лис и медведей он ничего не имел. А деда с бабкой ему было прямо жаль. А вот Колобок - представлялся маленькому Эди довольно-таки подлым персонажем: от деда с бабкой ушёл, всех обманывает...
           Кстати, если перечитать сказку сейчас, Колобок вырисовывается типичным "новым русским". И если чуть-чуть не дочитывать сказку до конца, Колобок получается брокером или депутатом. Больше всего, пожалуй, Колобок похож на Мавроди. Но Мавроди, конечно, не будут помнить так долго, как Колобка из сказки.
           Так вот...
           Колобком - звали директора школы, где Эд учился. И об этом "Колобке" Эдя слышал задолго до собственного поступления в школу, от Таньки, своей старшей сестры. Из её рассказов образы школы и, особенно, директора вырисовывались не слишком-то привлекательными; но Таня училась уже пять лет, когда Эд только пошёл.

* * *


           Эдю в школу отвела бабушка. Они сперва постояли во дворе, набитом мальчишеским и девчоночьим галденьем и беготнёй, чуть в стороне. Чтобы Эдик мог осмотреться и привыкнуть. Потом бабушка нашла глазами его учительницу и отвела Эдю к его классу.
           Память о бабушке так и осталась для Эда с летним привкусом детства, этот тёплый комок лежал где-то на самом донышке памяти. Бабушка умерла, когда он учился во втором классе. Странно, но её смерти он совсем не помнил. В памяти о ней (когда бы Эд туда ни взглянул), как в светлом зеркале, бабушка навсегда осталась живой и улыбающейся.
           И тот первый день, в первый час, Эдик уже столкнулся с Колобком. Директор подкатился к нему, и тыкнув в него, потом в бабушку коротким толстеньким пальцем, спросил: - Это что такое?
           Конфликт случился из-за костюмчика. Бабушка, как и папа с мамой, считала, что человек, хотя и маленький, должен быть прилично и красиво одет. Уродская серая школьная форма для мальчиков была к тому времени (1 сентября 1963 г.) уже отменена, т.е. ношения её не требовали в обязательном порядке. Хотя эти "серые ужасы" ещё висели длинными рядами в магазинах в отделах детской одежды. И бабушка этим воспользовалась. Она купила своему Эди великолепный английский костюмчик: пиджак синий, хорошего светлого тона, брюки белые, в крупную клетку, и воротник пиджака тоже - белый в клетку. Этот костюмчик и возмутил директора. Т.е. вольности в одежде позволялись, но не до такой же степени? Но бабушка отбилась от директора, отстояла права. И маленький Эдя, в своём наглом костюмчике, тоже посмотрел на Колобка - победно, снизу, но словно бы - сверху вниз.
           Директор засопел и отошёл. По пути он что-то сказал их учительнице, показывая на Эдика пальцем. Учительница согласно покивала и тоже сказала директору что-то созвучное, поводя головой в сторону Эди с бабушкой. Директор развёл руками, словно говоря - "ну это же сразу видно!" - и покатился дальше.
           И над первым школьным днём Эда так и зависла круглая физиономия директора, и его толстенький короткий палец.

* * *


           Когда директора прозвали Колобком и почему - Эд не знал. У Павла Мусаевича была круглая, почти совершенно лысая голова, с реденьким ободком волос, лицо тоже было круглое, розовое, розовые уши и короткий мясистый нос. На носу сидели круглые очки в тонкой металлической оправе. Сквозь толстые стёкла смотрели красноватые поросячьи глазки с редкими белыми ресницами. Толстые линзы настолько увеличивали глаза, что, казалось, они выдвинулись из черепа и прильнули вплотную к стёклам, "чтобы лучше видеть тебя".
           Колобка боялись и не любили не только школьники, но и многие учителя. Он мог неожиданно вкатиться в любой коридор и кабинет школы с тем, чтобы поймать присутствующих здесь на чём-нибудь предосудительном. А поскольку всё не регламентируемое школьными правилами, официальным курсом педагогической науки и последними решения ГОРОНО считалось таковым, то каждый человек - большой или маленький - настигнутый его взглядом, ощущал себя грешником, и ему хотелось немедленно спрятаться.
           Зато в присутствии какой-нибудь педагогической или иной комиссии, Колобок лучился добротой. И с разнообразным начальством отношения его были неизменно превосходные. Поэтому если наверх и протискивалась чья-нибудь жалоба, она воспринималась как пасквиль, и кара обрушивалась на голову жалобщика.
           Почему всякая сволочь всегда выигрывает в житейской сумятице? - часто спрашивают неловкие, но добрые люди, глядя в своё ночное окно. Чтобы выиграть - нужна ловкость. А ловкость не есть свойство доброго сердца и ясной совести. Ловкость - свойство ума скользкого, нацеленного на быстрый результат, на выигрыш. А чтобы выиграть - нужно чуть-чуть продать душу чёрту. И потому в ответ на жалобу о "сволочах", там, за ночным окном, всегда улыбается дьявол.

* * *


           Второе столкновение Эдьки с директором случилось также в 1-ом классе, в апреле, когда весна уже опушила деревья первой мягкой зеленью.
           Или их учительница внезапно заболела, или ещё что, но ребята оказались одни в тот день, им велели сидеть в классе тихо, а когда прозвенит звонок - идти по домам. Но 45 минут такие длинные! А за окном солнце прыгает по школьному двору, как щенок... А сидели первоклашки конечно же на первом этаже. И тут Эд (а он был уже заводилой в классе, как говорится) предложил всем классом пойти сейчас в парк. Все, конечно, запрыгали на своих партах в знак согласия. Но маленький вождь призвал их к тишине и порядку. Все тихо, чинно выбрались в окно, без воплей, как мышки, быстро пробежали через двор, и под предводительством Эда гурьбой покатились в парк. От школы до парка было недалеко; Эд там часто бывал с бабушкой. И так как ни у кого из этой мелкой человечьей поросли не было часов, они проболтались в парке до вечера и были довольны по уши. Но дома их всех уже хватились родители, многие родители уже явились в школу. Где дети? А детей нет, исчезли. В общем, уже была паника. Но надо сказать, что Эд, как заправский пастух, никого не терял из вида, и разбегавшихся собирал обратно в кучку, и сколько детей увёл, столько обратно и привёл. Подходя, они ещё издали увидели, что по двору нервно бродят папы-мамы и между ними катается Колобок. Эд очень хотел убежать сразу домой, тем более что своих он во дворе не увидел, но тогда получилось бы что он всех бросает, получилось бы предательство, и он вздохнул и, последним, вошёл в ворота школы. Но тут уже под общий вопль и шухер он быстренько развернулся и улепетнул домой.
           Разумеется, с каждым детёнышем дома было произведено дознание. Такое указание в обязательном порядке выдал Колобок родителям. И он не забыл позвонить каждому, и все назвали одного зачинщика - Эдика. Тогда Колобок позвонил родителям Эда и сказал, что завтра утром они непременно должны прийти в школу вместе со своим сыном, потому что будет рассматриваться вопрос о его исключении из школы.
           Назавтра папа, мама и Эдик стояли в директорском кабинете, а Колобок сыпал на них обвинения. Он говорил, что их сын невоспитан и аморален, что школа растит не эгоистов, а нормальных советских людей, а их сын, несмотря на такой ранний возраст, всё время пытается оставить за собой особое положение, а советские люди затем делали революцию, чтобы никто не был на особом положении, и советская педагогика воспитывает будущих общественников, а не индивидуалистов, и он, директор, давно следит за их сыном, а вчерашний поступок переходит уже все границы...
           - Но ведь я привёл же всех обратно, - сказал вдруг Эд.
           - Замолчи немедленно! - заорал директор и так взмахнул руками, словно хотел вбить что-нибудь в пол. - Он смеет ещё говорить! И обращайте внимание, товарищи родители, сколько раз ваш ребенок употребляет в своей речи слово "я"! Заметьте, ваш Эдик всегда говорит "я"! Это очень тревожный симптом...
           Колобок долго ещё кричал. И хотя было решено, что Эд останется в школе, но с этой минуты красноватые директорские глазки, увеличенные толстыми линзами очков, будут следить за каждым его жестом.

* * *


           Ещё Эд помнил (т.е. уже - теперь, уже большой Эд - того, маленького Эдю), как он сидит на подоконнике, смотрит на улицу, через дорогу - на троллейбусную остановку. Смотреть всегда интересно. Он подставляет - здесь, за стеклом - ладонь к троллейбусу, и получается, что троллейбус весь помещается на его маленькой ладошке. Смотрит - как собака бежит по тротуару, как стоят два человека и целуются, как ветер катит комки палой листвы по тротуару и по газону. Октябрь. Эд болеет и потому сегодня дома. Смотрит в окно. Впереди большой-большой, бесконечный день. Летит листва. Ветрено. Он смотрит в небо. По небу летят и летят деревья, наверное куда-то в жаркие страны, или просто - путешествовать. Когда это было: во 2-ом или в 3-ем классе? Где-то в детстве.

* * *


           Однажды вечером, - тоже где-то осенью, потому что окна в домах были похожи на разноцветную палую листву, - они прогуливались всем семейством: папа, мама, Таня и Эд.
           Такие прогулки были редким явлением. Обычно отец говорил маме: - Когда я иду гулять, я иду один. А когда мы идём с тобой - мы уже прогуливаемся. А если ещё и вместе с детьми - так это вовсе общий собачий выгул.
           Так он говорил, но почти каждый вечер, возвращаясь, приносил маме цветы. А Таньке с Эдей вечерами (если приходил не совсем поздно) часто читал стихи, или рассказывал выдуманные им же смешные страшные истории. В общем, Эд любил его тогда и сейчас, в памяти, может быть, отец просто не успел испортить впечатление о себе, потому что давно умер, а может быть он и в самом деле был хорошим человеком?
           Эд на той прогулке спросил, глядя на вечерние окна:
           - Пап, а они там счастливые?
           - Кто, Эдя?
           - Люди, которые живут за этими окнами?
           - Не знаю. Это очень трудный вопрос. На него мог бы ответить только Бог, если он есть. Древние греки считали, что нельзя сказать о человеке, счастлив он или нет, до тех пор, пока он не умер, т.е. не прожил жизнь до конца. Потому что жизнь переменчива, как погода. Но люди всегда хотят быть счастливы, иногда так сильно хотят быть счастливы, что делают из-за этого множество глупостей и пакостей.
           f- Гера, ну что ты говоришь ребёнку? - сказала мама.
           - Оставь, Рита. Он такой же человек, как мы, и всё понимает. А почему, Эдя, ты подумал, что люди за окнами должны быть счастливы? - Ну, окна же такие красивые! - сказал Эд и сразу же спросил вещь почти наоборотную предыдущему вопросу. - А почему люди не живут открыто и все вместе, как деревья, а прячутся по квартирам?
           Отец сказал, что если бы люди жили открыто - это было бы непереносимо. Потому что на ветках дерева сидят красивые, живые листья, а на человечьих "ветках" висят глупость и пошлость. Самое невыносимое в человеке - это пошлость. И быстро спросил у мамы:
           - Рита, ты видела когда-нибудь пошлое дерево?
           - А что же сам не стал жить в лесу? - спросила мама, смеясь.
           - По глупости, опять же, - ответил отец.
           В этот момент в доме с треском распахнулось окно, и из него вылетел женский сапог, потом тарелка... И следом посыпались перехлёстывающие друг друга крики.
           - И вот поэтому ещё люди не могут жить открыто, - сказал отец, показывая рукой на раскрывшееся окно.
           - Срать я хотел на всех! - кричал из окна мужской голос.
           - Человек - это разрушение, - продолжил отец. Человек хочет задушить и сожрать всё, что видит. А если вдруг не может этого сделать, старается изгадить, испортить и, таким образом, отнять у других...
           - Вот всегда ты, Гера, ругаешься на людей. Как будто сам ты и не человек вовсе и всегда прав.
           - Да, человек, конечно, - усмехнулся отец, закурил и, идя чуть впереди семейной компании, тихо проговаривал для самого себя стихи:
           "Мне невозможно быть собой,
           Мне хочется сойти с ума,
           Когда с беременной женой
           Идёт безрукий в синема..."
           Отец часто читал стихи этого поэта, книжку которого привёз с войны, из Германии.
           И ещё Эд (опять - теперешний Эд) вспомнил, как видел однажды летом, как какой-то мужик, с красной, словно свёклой натёртой, рожей, кричал из открытого окна: - Прочь! Прочь, ворюга! Кричал на кота, сидевшего на мусорном баке, и кидался в него гнилой картошкой. В кота он никак не мог попасть, а при попадании в бак картошка разбызгивалась и несло свежей вонью. Поэтому папа, конечно, был прав насчёт людей.

* * *


           Учитель физкультуры был тупым человекообразным животным. Таня говорила Эдику, что от физрука всегда "козлом воняет". Называли его Гена-Ваня, это имя было образовано из его имени и отчества и очень ему подходило. Это имя было похоже на два тугих, бессмысленных резиновых мяча, всё время стукающихся друг о друга, или - на два яйца, тоже бессмысленных и бесплодных.
           Урок физкультуры (в младших классах) Гена-Ваня начинал так. Он становился по центру спортзала, ноги на ширине плеч, левая рука упёрта в бок, правой он крутит связку ключей, на толстой длинной цепочке. Ключи совершают широкие обороты, цепочка наматывается на вытянутый вперёд указательный палец, наматывается и разматывается, наматывается и разматывается. А Гена-Ваня ведёт тяжёлым взглядом вдоль выстроившихся в линию, по росту, мальчишек и девчонок. Потом он произносит, растягивая слова: - Итак, соплячьё, сегодня буду бить, как собак! Потом он подходит к застывшей шеренге школьников, и медленно идёт вдоль неё, стараясь наступить на пальцы тем, кто хоть чуть выдвинулся из линии. Если Гена-Ваня находит, что у кого-нибудь не в порядке спортивный костюм, или ему не нравится осанка, Гена-Ваня бьёт его (или - её) ключами по макушке, выговаривая: - Вот так, свинья! Потом начинается урок. В течении всего часа Гена-Ваня старательно издевается над всяким неловким движением, над недостаточной спортивностью и молодцеватостью. Зло обсмеять мальчишку и девчонку перед классом, доставляет Гене-Ване прямо - физическое удовольствие!
           К Эдику Гена-Ваня никогда не цеплялся и не лупил его ключами по голове, поскольку со спортом у Эдика всё было в порядке. Гена-Ваня очень хотел "оторвать мальчишке голову и надрать задницу", но прямого повода к таким действиям не находилось.
           Тогда же - в 3-ем классе - вышел такой случай. По окончанию урока, Гена-Ваня велел дежурному унести мячи и прочее в кабинет. Дежурным был Эдик.
           Побросав мячи в кабинет, Эдик заинтересовался чем-то в углу, за лыжами и прочей спортивной фигнёй. Ну, мало ли что может привлечь внимание мальчишки в учительском кабинете в отсутствие хозяина? В общем Эд зарылся в угол, а в этот момент как раз вошли Гена-Ваня и Колобок.
           Кабинет физрука примыкал одной стеной к девичьей раздевалке, а следующий урок физкультуры был у старшекласников.
           Гена-Ваня снял со стены пиджак (который, видимо, закрывал щель в стене) и жестом пригласил первым к просмотру директора. Колобок прильнул и засопел. Девчонки щебетали в раздевалке. В кабинете физрука свет был погашен, поэтому дырки в стене с глазом в ней никто не замечал и учительского сопенья тоже не слышали. Колобка сменил Гена-Ваня. Эде было плохо видно, что он там делал, помимо того, что смотрел, Эдик пошевелился, лыжи посыпались... Гена-Ваня и Колобок опрыгнули от стены.
           - Кто здесь? - спросил Гена-Ваня и приготовился поймать лазутчика.
           Но Эдя уже мышью выскользнул в дверь.
           На следующей перемене Колобок подозвал Эда к себе, наклонился и долго смотрел ему глаза. Мальчишка молчал и директор молчал.
           - Ну, ладно, иди пока, - сказал директор и разогнулся, придерживая ладонью поясницу.
           "Боится, наверное, что жопа отвалится, - подумал Эд отходя от директора в сторону и слыша, как он говорит физруку:
           - Уверен, что это - он. Омерзительный мальчишка...
           Эд никому ничего не рассказал, потому что, рассказывая о подсматривающих, сам тоже получаешься подсматривающим. Но всё то, что он узнал о Колобке и Гене-Ване, доставляло Эду удовольствие, как всякое тайное знание о противнике.
           Утром директор обычно стоял на входе и смотрел в каком виде школьники являются в школу. Особо тщательному досмотру подвергался Эдик. Если на его ботинках Колобок замечал даже не грязь, а тень от грязи, мальчик отправлялся мыть обувь, если косо был завязан пионерский галстук, он должен был завязать галстук "как следует". Эдик перезавязывал галстук три-четыре раза каждое утро. И так далее. Так они и жили.

* * *


           А в четвёртом классе, зимой, Эдик оказался свидетелем. Шёл третий час первой смены. Эдик слонялся по коридору первого этажа. За какую-то очередную провинность его удалили из класса. И он увидел такую картину, маленький спектакль, разыгравшийся во дворе. Возле школьного забора давно уже курил какой-то мужик. Подъехал директор на своих "жигулях", вышел, чтобы раскрыть ворота и въехать во двор. Мужик быстрыми шагами подошёл к Колобку и стал говорить ему что-то резкое, размахивая перед собой руками. Колобок слушал, кивал, потом видимо попросил мужика подержать створки ворот, пока он въедет во двор. На что мужик толкнул Колобка в грудь, развернулся и пошёл. Колобок упал, поднялся, затем схватил в руку кусок сколотого утром льда и бросил в мужика, попал тому в голову. Да так хорошо попал, что мужик упал, и снег, вокруг его головы, окрасился красным. Колобок вбежал в двери школы, громко крича - дежурную! Старушка дежурная выкатилась на его зов.
           - Немедленно! - выкрикнул Колобок, - Немедленно вызовите милицию и "скорую помощь". Скажите им так... Нет, набирайте номер, как ответят, я сам поговорю. Сначала - набирайте милицию! Да! Говорит директор школы №.., Мордвинов. На меня было совершено сейчас нападение. Пьяный мужчина, видимо, родитель одного из учеников... Нет, я сейчас не могу назвать его фамилию. Вот, вы приедете и спросите его фамилию. Где он сейчас? Он ещё лежит перед воротами школы. Да, я говорю: он пьян. Напал на меня, ударил, а потом сам подскользнулся и упал, и расшиб себе голову. Может быть, вы сами вызовите "скорую помощь"? Хорошо. А ты запри пока дверь, - сказал директор техничке, - видишь, этот пьяница поднялся и идёт сюда, скандалить.
           Менты, разумеется, приехали и забрали бедолагу.
           Вот таким славным человечком был директор школы, по прозвищу Колобок.

* * *


           Ещё Колобок любил произносить торжественные речи. Это нормально для директора. Каждый директор должен уметь произносить речи в честь и торжество той власти, что сейчас над директором сияет. Но дети - нация наиболие чувствительная ко всякому общепривычному человеческому вранью. И торжественные речи директора многих раздражали. Тем более в сочетании с летними работами на "колобковской" даче. Поскольку речи, естественно, были за коммунизм и коммунистическое сознание, за бескорыстный труд на благо родины и т.д. Теперь - проще: произнёс директор школы речь за процветание частной собственности и командировал учеников для работы на благо этой "частной собственности", на свой дачный участок. Впрочем, не знаю - есть ли теперь в школах такие работы? В советское время учащиеся, начиная с 4-го класса, должны были "отработать" определённое кол-во часов на школьных работах. Вот Колобок этим и пользовался, "в своих частнособственнических интересах", - как говорили в советских судах. Но однажды Эд (это было летом после 5-го класса) поздним летним вечером перебил все стёкла на колобковской даче. И хотя Эд пойман не был, директор не сомневался, что "совершил деяние" именно он. После этого Колобок перестал использовать школьников для работ на своей даче.
           Так одиночка-террорист иногда может принести пользу обществу.

* * *


           Эд и раньше часто ездил с родителями и их друзьями в лес на пару дней, а то и на неделю. Но эти суббота с воскресеньем в середине лета были необыкновенно хороши. Эд не смог бы объяснить почему? Наверное потому, что наступило другое его время и к нему подкралась влюблённость, хотя сам он ещё и не знал этого. Но Эду казалось, что никогда подмосковный лес не был ещё таким красивым, с тысячей оттенков в листьях. И отец, и мама, и Таня тоже были сегодня особо красивы. Особенно Таня, её каштановые волосы переливались под солнечными бликами почти красным цветом, и вся она была похожа на кленовый листок осенью. Эду казалось, что этот день он запомнит навсегда во всех мельчайших чёрточках. Для взрослых это был вполне обычный день, но хорошо, что сумели собраться вместе, летом это редко удается, тем более людям, связанным со спортом. Лето - сплошные соревнования, то там, то здесь. И такому совместному отдыху все рады: надо же, как совпало! Хороший день, хорошие люди, несколько палаток, гитара, костёр, умеренная выпивка, - что ещё нужно взрослым людям для отдыха?
           Эд рассматривал, лёжа на животе, в траве, какой-то цветок, жёлтый, с шестью лепестками; несколько цветков на невысоком стебле, с длинными листьями.
           - Это гусиный лук, - сказала женщина из родительской компании, присаживаясь возле Эда. Женщину звали Галина, у неё были такие же, как у сестры, волосы, но более рыжие и болотные глаза, бледно-зелёные, крапинками. - А вот это - медуница, - показала она на фиолетовый с розовым оттенком цветок.
           До темноты Галина бродила с Эдом по поляне и вокруг, рассказывая о цветах, травах, деревьях, об их характере, значении, истории. Оказывалось, что в любом расстении жизни больше, чем в ином человеке, и часто эта жизнь гораздо умнее человеческой.
           - Смотри! Вот, что я искала, - воскликнула Галина. - Зови сестру, - сказала она Эду, но сама же и позвала: - Таня! Таня!
           Таня вскоре подошла.
           - Вот, смотрите, - Галина показывала им двойной жёлто-синий цветок. Это цветок Иван-да-Марья. Цветок брата и сестры, цветок купальской ночи.
           - Какой ночи? - спросила Таня, насмешливо сощурив глаза и склонив к плечу голову.
           - Ну, вы же читали, наверное, Гоголя? Не знаю откуда бы вам ещё напомнить... Колдовская ночь. Ночь накануне Ивана Купалы.
           f- Это когда все голые бегали... Ну и прочее, - живо вспомнила Таня.
           - Да. Колдовская ночь. Ночь любви. Ну, колдовской она стала при христианах. А христианство, как известно, вещь от природы далёкая. И для славян, когда им ещё не запарили мозги христианством, эта ночь была одна из самых важных в годовом цикле.
           - Природа, как и женщина - циклична, - Галина взяла Татьяну за руку и улыбнулась ей, взяла за руку и Эда, усадила их на траву, села сама, положив цветок себе на колени. - Всё живое подчинено определённым временным ритмам и циклам, смена времён года, цветение и замирание, ну и так далее. И все первоначальные религии, в своих обрядах, подчинены этим же природным ритмам. Потом эти религии стали называть языческими, то есть дикими. Что, в общем-то, глупо. Правильно было бы назвать их - материнскими, женскими, поскольку они завязаны на живых законах природы. А христианство - мужская религия, вся из головы.
           - Вот с этим цветком клады искали? - спросил Эд.
           - Нет, клады искали с цветком папоротника. И сам цветок папоротника найти нужно было в купальскую ночь, ну об этом ты можешь у Гоголя прочесть. А этим цветком, цветком брата и сестры - "завязывали".
           - Как это? - спросили Эд и Таня в один голос.
           f- Заканчивали обряд, вычерчивали последний знак, ставили точку. Этот цветок символизировал двойственность природы: мужское и женское начало, светлые и тёмные силы и т.д. Я, конечно, не знаю точно, но сама эта ночь была - двойственной. Этой ночью завершали обряды и заговоры, но так же можно было увидеть будущее, вернее сказать, разглядеть первый узелок на длинной верёвке будущих событий. Увидеть своего двойника, увидеть свою любовь - можно было этой ночью. Увидеть, конечно, в воде или возле воды. И ещё в эту ночь можно было завязать крепкий плод, в смысле - зачать ребёнка. Волшебная эта ночь, тайная, - Галина вздохнула, прикрыла глаза и улыбнулась.
           - А откуда вы это знаете? - спросила Таня.
           - Не важно, - сказала Галина, - да и нельзя об этом говорить: знания пропадут.
           - Значит, этой ночью колдовали? - спросил Эд, глядя на Галину восторженными глазами. - И цветком иван-да-марья...
           - Заговоры завязывали, желание, ну - как бы прикладывали к тому желанию, накрывали желание этим цветком. Чтобы их желание завязалось со своим осуществлением - там, в будущем. "Завязывали", как узелок на верёвочке завязывают "на память". В этот день, в эту ночь, на Ивана Купалу, точнее сказать - к этому дню завязываются основные чудеса и превращение природы, всё, что потом в срок родится, расцветёт. Поэтому Купальская ночь и была ночью любви.., - Галина чуть сбилась, не зная, как говорить дальше.
           - Рассказывайте, рассказывайте, - ободрила её Таня, - мы уже знаем, как дети получаются. Рассказывайте, а то у вас ещё больше путаницы получается, чем у учительницы. Она тоже, как речь дошла до человека и, как вы говорите, до "завязи плода", краснела вся и начинала кругами ходить.
           - Ну вот, парни и девушки любили друг друга... ну в смысле - физически. Чтобы завязался плод, родился в должный срок крепкий ребенок. Дети, зачатые в Купальскую ночь, считались самыми крепкими. Вода - самая животворная стихия природы, она везде проникает, всё животворит, оплодотворяет. Женщинам - уже замужним, но бесплодным, у которых не было детей, считалось очень полезным этой ночью купаться в реке или озере, - Галина засмеялась.
           - Ну и как, помогало? - спросила Таня.
           - Помогало, наверное, если они купались без своих мужей. Ну и все другие, и мужики и бабы, этой ночью купались. И вообще - праздновали. Праздновать - значит славить бога, выражать ему свою радость. Бог видит - люди радуются, и посылает им ещё радостей. А человек, который и в праздник радоваться не умеет, наверное, богам не нравится. Поэтому вечно хмурым людям посылается больше печалей. Я уже говорила, что с цветком иван-да-марья творили заклинания. А если под утро этой ночи, под утро - потому что ночь следует праздновать, положить этот купальский цветок между головами брата и сестры, им приснятся вещие сны, то есть приснится что-то важное из будущего. Так же, если положить цветок между головами жениха и невесты. В те времена считалось нормальным, если брат женится на своей сестре. Ну, это конечно неправильно было, а то я вам сейчас наговорю. Вы уже генетику проходили, Таня?
           Таня сначала кивнула головой в знак согласия, потом отрицательно помотала головой и сказала: -Рассказывай! Рассказывай!
           - Имеется в виду... Как это? Мистический брат, мистическая сестра. Видите, это двойной цветок, жёлтый и синий цвет растут вместе, они не могут друг без друга. Люди считали, что каждому мужчине и женщине на свете есть пара. Для этого им не обязательно родиться вместе - как брат и сестра. Но каждому мужчине в мире есть его родная половина цветка - сестра, жена. И для каждой женщины - брат, муж. И если кто хочет найти непременно свою половину, он должен, загадав такое своё желание, сорвать цветок иван-да-марья накануне Купальской ночи и носить его потом с собой, где-нибудь на одежде, и в нужный момент цветок подскажет. И ещё, если человек потерял свою половину, она может вернуться, но в обличии другого человека, как бы родившись заново. И если человек, что потерял такую свою любовь, сядет в Купальскую ночь над водой с цветком иван-да-марья в руке, вода принесёт ему отражение того человека. Или может открыть его облик во сне в течение первого полнолуния, следующего за Купальской ночью.
           - Вот просто так - возьмут и откроют? - спросил вдруг Эд.
           - Не знаю. Вот здесь я не знаю. Может быть для этого сделать что-нибудь надо. Может быть жертвы какие-нибудь принести? - сказала Галина, пожав плечами.
           - А какие жертвы приносили? - опять спросил Эд.
           - Ну, козлов каких-нибудь, баранов. Врагов, может быть, - ответила Галина. И ещё я читала в одной старой книге, что в эту ночь... Сейчас... Вот... Проводился забой людей, не нужных для жизни.
           - Это - как в Спарте? - спросил Эд.
           - Не знаю, - ответила Галина, - может быть, каких-нибудь безнадёжно больных, или вредных? Я здесь не буду фантазировать, не люблю думать на такие темы.
           - В эту ночь бросали в воду таких вот рыжих баб! - сказал вдруг голос возле них.
           - Ой! - вскрикнула Галина, Таня тоже взвизгнула, а Эд вскочил на ноги.
           А вокруг них стояла и весело хохотала вся компания, вместе отцом и мамой. Они, оказывается, уже давно стояли возле и тихо слушали.
           - Рыжих таких девчонок бросали в воду! - повторил Георгий.
           - Разве можно, Гера, так пугать женщину? - сказала ему Галина с нежным укором. А Рита на неё взглянула с лёгким подозрением.
           - В воду отпускали, Гера, чучело, "Кострому". Чучело соломенное, одетое в женское платье. Называлось оно, почему-то - Кострома. Это был откуп. Люди откупались, чтобы Купала им зла не сделал. Ну, а ещё раньше, древнее, откупались, конечно, живой бабой. Баба такая выбиралась заранее, утрачивала своё имя и нарекалась Костромой и считалась уже мёртвой, мёртвой заживо.
           - Да, а кто такой Купала был? - спросил кто-то из компании.
           - Здесь я тоже точно не знаю. Да это и вообще не известно. Может быть, злой колдун был, может - ещё кто?
           - Ужинать! Ужинать! - донеслись голоса от костра.
           Когда все, болтая, двинулись к ужину, Таня потянула Галю за руку и спросила: - Дай мне этот цветок, ладно? Галя отдала Тане цветок, и они тоже пошли к ужину. Эд постоял ещё минуту на согретом беседой месте, посмотрел на тонкие красные полосы вечерней зари, прочертившиеся над лесом, и побежал следом.
           За ужином конечно же выпили, в честь неожиданно открывшегося праздника. Татьяне и Эдику тоже налили какого-то легкого светлого вина. Взрослые веселились, перешучивались. Мужики кричали друг дружке: - Гей, славяне! Когда всё было выпито, начались прыжки через костёр, хороводы, с песнями вовсе не хороводными. Настоящих, древних хороводных песен никто, конечно, не знал, даже Галина. Но всё равно было приятно приобщиться к стародавним обрядам, почувствовать себя немножко язычниками. Сумерки, костёр, тени деревьев, пляшущие вместе с тенями людей, звёздное небо, - всё зачаровывало, ночь получилась великолепная.
           Постепенно взрослые разбрелись мелкими группами по лесу, и только голоса их то там, то там - всплывали из темноты. Возле костра остались Татьяна и Эдик. Татьяна напевала что-то тихо, сама для себя, обхватив руками колени и покачиваясь. Эд лежал на спине и смотрел в опрокинутую чашку неба; дома, в буфете была одна такая чашка, оставшаяся от старого сервиза, золотистая снаружи и тёмно-фиолетовая с блёстками изнутри - такая же как это небо.
           Небо было ясное. Облаков и туч не было вовсе, словно их сняла чья-то аккуратная рука, как снимают пену с бульона. Месяц висел слева светлый, словно прозрачный, словно согретый изнутри. Звёзды тоже светились, одни ярче, другие тусклее, третьи совсем чуть-чуть. В городе нипочем не увидишь такого неба! Эд лежал в завороженном полусне, думал об этих звёздах, о бесконечной жизни. Он попытался на секундочку представить себе смерть, но не смог, всё равно получалось, что человек, тот, который умер, чуть-чуть притворяется и слушает и смотрит, что делают вокруг него, а сам знает что-то такое, от чего ему совсем не страшно лежать так тихо и мёртво, и не страшно, что его сейчас унесут на кладбище и зароют в землю, он знает что-то важное и очень интересное для себя, что увидит вот-вот. Но он не может это пересказать другим людям потому, что они пока не поймут, поэтому он и лежит тихо и притворяется мёртвым, чтобы их не испугать.
           Эд слышал, как вернулась мама, других взрослых ещё не было, села возле притухшего костра, подбросила костру веточек, пламя захрустело. К маме подошла Татьяна, они заговорили о рыжей женщине, о Галине. Сначала мама спросила Таню, не приходила ли Галина, Таня ответила, что не видела её.
           - А папа появлялся? - спросила мама.
           - Нет. Мы тут с Эдькой вдвоём сидим. Мама, а кто она такая, эта Галина? Такие вещи интересные рассказывает.
           - Ну, к нашей компании она прибилась год назад. Когда-то, школьницей ещё, занималась у нашего папы, в секции по спортивному ориентированью. По лесу она бегала, - с неожиданным раздражением сказала мама. А теперь она инструктор по туризму. Чёрт ее знает, где она всей этой чертовщины набралась, что вам рассказывала. Мои девчонки говорят, что Галя - ведьма. Ну, это конечно чепуха. Парней она у них уводит - вот и ведьма. Пойду-ка я папу поищу.
           Уже сквозь сон Эд слышал, как по одному, по двое возвращались взрослые. Он уже совсем спал, когда Танька растормошила его и спросила:
           - Спишь, балбес?
           - Нет, не сплю, я так, - пробормотал он сонно.
           - Спишь. А забыл, что Галя говорила: сегодня нельзя спать. Сегодня ночь волшебная. Всю ночь нужно думать, загадывать всякое. Только сейчас вот, когда утро уже, можно спать. Но перед этим нужно загадать на сны. А теперь, - Таня наклонилась к Эду и поцеловала его в губы долгим поцелуем. Вот, - выдохнула она. - Теперь положим между головами цветок, обнимемся и будем спать.
           Эд не успел ничего сказать сестре, но ему сделалось очень приятно. Эд почувствовал, как его родовой признак, мужской его орган, шевельнулся и напрягся.
           Утром, т.е. совсем уже утром, когда через пару часов все уже проснулись и собирались, Эд проснулся и хотел рассказать свой сон Таньке, но общая суетня сразу подхватила его, и он не успел, дома как-то тоже не получилось, а потом он - забыл.
           В сентябре Эд пошёл в 6-ой класс, а Таня в 1О-ый.



[Далее]

<< К оглавлению