Олег Орденин

ПЕСНИ И ПЛЯСКИ МАЛЬДОРОРА, ИЛИ ШАЛТАЙ-БОЛТАЙ* ПРОТИВ СЛЮНЯВОГО ДЕДА

[Назад]



* * *

Вхожу я в ванную.
Смотрю на отражение своё.
Вперяюсь страстными зрачками,
и скашиваю к носу их.
Потом опять гляжу нормально,
оскалю зубы на секунду,
издам дебильный звук.
И над собою засмеюсь.
С той стороны - как будто я,
но всё-таки не я. Какой-то
злой демон. Я и есть.
Но неужели таков я?
Подходит к горлу тошнота.
Не может быть!
Не мо-о-ожет бы-ы-ыть!!!
Я словно улетаю.
Мне только шелохнуться…
Он - останется спокоен.
Свет слабо проникает в ванну
из кухни.
Мёртвый призрак ночи
мне палец приложил к губам
и скрылся. 

23. 01. 98



СУББОТНЕЕ УТРО

Глядел рассвет заводом "Хроматрон".
Мокрицы все попрятались в подвал.
А я во сне и бредил, и стонал,
и думал, что пришёл Армагеддон.

Пердел автомобиль на весь район,
машина-мусорка грузила мусор в бак.
А от меня всё время слышен стон:
сосед всю ночь заснуть не мог никак.

А я проснулся весь в поту, как в мыле,
и в туалет пошёл, бачонок слил,
потом включил мафон в своей квартире,
и шум её кругом заполонил.

Потом ко мне звонил Серёга, значит
сегодня он - железно - выходной,
но я не пью, и в этом вот задача.
Похоже, будет кто-то пить другой.

Суббота. Вышел в мокрый, серый город.
Бабульки на скамеечке сидят,
и косточки соседям теребят,
и тем, кто стар, и тем, кто нынче молод.

Я поздоровался. Опять иду вперёд.
Там трансформаторная будка и помойка.
Когда был панком, здесь была попойка,
Теперь безумство в сердце не живёт.

Опять иду вперёд, иду вперёд,
по Щёлковскому, в сторону окраины.
На облаках приметы нечитаемы.
Упрусь я скоро в горизонт, и он
мне имя - тайну сразу назовёт
гудком окраин, заводом "Хроматрон". 

22. 11. 97



ВСТРЕЧА С ТОЛИКОМ

- Игнорирую мир, - говорю я в пространство.
Мир меня игнорирует тоже.
Если я игнорирую способом пьянства, -
мир похмельем мне бьёт по роже.
Ухожу я из мира, в него возвращаясь
по неведомой логике тени.
Вечерами в окраине фонарь, запинаясь,
начинает свои песнопенья.
Покорёжена рожа. А друг мой без пальцев
по окраине мрачно гуляет.
Он в сугробе замёрз в феврале. И остаться
предложили в больнице для ампутации,
потому что ими не ощущает
ничего. Даже их самих.
Сам он шутит:
- Только так, если сам не отгрызёшь.
- Трудно, - спрашиваю я, - без них?
- Ничего привыкаю…
- Пьёшь? -
опять говорю.
Нет, мол, бросил.
Вот Андрей, говорит, пьёт всё больше.
А я вспомнил, как раньше часто поил
Первомайский район, как приезжал из Польши.
Я когда-то неплохо жил…

21. 06. 98



* * *

Рискуя быть непонятым,
живу навстречу дню,
ведь кровь однажды пролита,
и я её храню

во шрамах и во ссадинах,
как вещую печать.
И станет эта шрамина
на всех углах кричать:

"Я отзвук нашей Родины,
её кровавый след…"
Но без неё нам, вроде бы,
вообще дороги нет. 

02. 06. 97



* * *

Разбитый мир, холодные созданья,
скупые тени на лице без глаз.
Мир боязливый, ад без покаянья,
Теон безвестный, - только он за нас.

Спеши, мой друг, хватая ад губами,
Руби немых, непрошеных врагов,
укрась столбы родными головами,
а фонари - телами без голов.

Пиши, пиши, описывая ужас
зимой холодной, ночью без войны,
пусть будет стужа, пусть всем станет хуже,
но лучше - мне! - от воя сатаны.

Артерии горят. Как жарко телу!
Но мой удел не отобрать врагу.
Пусть все мертвы, пусть я иду несмело,
но ангелов постичь я всё ж смогу!

Вперёд, вперёд… ужасные виденья…
вперёд, вперёд… подводный вой души.
Вперёд… под фонарями мчатся тени…
вперёд, вперёд… о, как вы хороши!

Встаю с кровати… быстро одеваюсь.
Сплошная ночь и ужас за окном.
Получится. Я только попытаюсь.
И - выхожу с наточенным ножом.

Прохожий… я ему вскрываю брюхо…
ужасный крик… ещё один, ещё…
Потом бегу вперед, а в глотке - сухо.
И сердце бьётся под моим плащом.

Район кипит, как адская помойка,
хрусталь, как звёзды, сыплется с небес.
Святого Богослова мчится Тройка.
Я выбегаю ей наперерез. 

Ночь. 6 июля 98 г.



* * *

Стая
приникла к земле.
Стая чует рычанье земли.
На деревьях гроздями трупы
говорят мне о счастье смерти.
Стая - во мне.
Это я - во стае.
Там, где ворон летит - я жив.
Я иду и чувствую вас,
в души ваши я проникаю,
вижу все тайники ваших душ,
и от этого мне так больно,
и от этого мне так страшно.
Так безмерен покой вовне.
Так ужасно волненье внутри.
Я по тропам смерти гуляю.
Знаю каждую тропку смерти.
Я всё знаю и всё предвижу.
Каждый штрих в паутине событий,
каждый взгляд в паутине столетий,
мысли-мухи в паучьей сети,
и кто завтра взойдёт на Востоке…
Я всё знаю и всё предвижу.
Я есмь ангел,
и имя мне -
стая. 


* * *

Меня не унять ничем:
ни голосом тьмы кромешной,
ни Эйкуменой безутешной,
ни тьмой электронных систем.
Море - вокруг - людей,
они мне срывают крышу,
но я их уже не слышу,
ведь сам среди них - Асмодей.
По улицам я шагаю.
Жарой опьянён. Озабочен.
Словно сатир - порочен.
Кажется, весь растаю…


* * *

Стать негодяем - это путь.
Стать негодяем. Не свернуть.
Стать посреди озёр, морей
моллюском в радужном чехле.
И издавать утробный звук,
и корабли топить вокруг.
Стать посреди морей
- Агу! -
и жрать благую Ра-дугу.
Стать негодяем - это путь.
Не жалко мне себя?
Ничуть. 


* * *

Большой плакат и никого вокруг.
Слюнявый дед запутался в пути.
Огромный шарф плывёт по небосклону
и голова торчит из-за шарфа.

Дед своровал чудесную икону,
бежит домой и говорит под нос.
На небесах есть только враг-свидетель.
Он голову запрятать норовит,
и тоже что-то тихо говорит…

И никого: лишь только дед и Ангел. 


ОДЕРЖИМОСТЬ

Я во мраке плету паутину мыслей.
Замечают течение чёрные демоны.
Замурован я в големе, как в темнице.
Строки мелькают, как насекомые.
Разорённый храм, разорванный город.
Развесёлые песенки. Голос певички.
Ах, как мне невыносимо слушать,
как журчание. Как гроза.
Как огромное безрассудство.
Как невинное преступление.
Я ушёл в ночь.

Не хочу возвращаться назад.
Атакуют меня негодяи.
Я распят на весёлых жердях.
Сумерки.
Нет, всё…
Хватит!
это слишком!
Да оставьте же меня в покое! 


* * *

Асимметрия пространства, укушенного
                                                     "Сном" Сальвадора Дали.
Аннигиляция памяти во внешних сумерках
                 распоротых животов хтонических монстров.
Краплёно зашитой границы стоглавый вой, 
                          вырезанного аппендикса биение клеток.
Резонное обоснование правоты инкубаторских птенцов, 
                                                     выклевавших глаза Эдипу.
Песня молота и серпа, песня свастики и гранаты,
                                         песня славит коричневые легионы.
Ура!

Мы расправим, распорем, раскроем границы.
Мы, как птицы, влетим ураганом, склюем всех птенцов:
мы любим Россию-мать.
Мы откроем пространство
                                    Вселенским ширям нерукотворным! 


ЕСЕНИНСКОЕ

Дщерь моя, помойка!
Вот мой дом родной.
По ночам - попойка,
поутру - разбой.

Тихая погодка.
Город до небес.
Будка. Остановка.
Небо. Окна. Лес.

Медленно сгорая,
я вперёд иду.
Всё, помимо рая,
скоро обрету.

Птичкина могилка.
Слово в пустоту.
Ты пришла, бутылка,
на мою беду.

Скоро я напьюся,
не очнуться чтоб.
Небо. Ветви бьются.
Телеграфный столб…


ГЛУХОНЕМАЯ КОМНАТА

кристаллическим структурам в подсознании

Не слышно шороха,
не слышно нервных капель
на кухне из-под крана.
Я лежу. Лелею глазом
холодный потолок.
Холодный завтрак
на кухне ждёт уж месяц.

Я млею и мельчаю ежечасно. 


* * *

Журавлиный клёкот. Гул колоколов.
Жизнь моя спешила в золотой альков.
Радоваться мне бы ясному концу,
ибо смерть простая больше мне к лицу.
Всё для человека радостный итог:
тихо умираем - шасть через порог,
тело оставляя, медленно идём.
Всё, помимо рая, скоро обретём.
Ласковая проза жизни удалой
по душе нам стала. Не сыскать покой
в ласковой могиле, в пении попов -
журавлиный клёкот. Гул колоколов. 

07. 05. 97



* * *

Твой распухший солярный язык, молодая планета,
как питон, что кусает свой хвост по причине отсутствия пищи.
Слишком много в тебе накопилось опасного света,
слишком Город устал, тротуар изумительно дышит
пересохшими жабрами. В памяти чандал бездомных,
варикозных дорог, что отравлены гнойным дыханьем,
ты живёшь, неуёмный, в широком оскале исконной,
неостывшей Вселенной, наполненной сном и познаньем. 


* * *

Пусть будет "на авось". Так лучше и надежней,
чем каждодневный план затерянной игры.
Пусть будет "на авось". Небесною таможней
давно проверен путь до новой до поры.

Пусть будет лучше так, как суждено истоку
пробить на волю путь сквозь каменные сны
и пред людьми предстать, и к яркому потоку
придут из дальних мест прекрасные сыны.

Мгновенное "хочу" решает пусть проблему,
огромный мир течёт, не распуская слёз,
совсем всерьёз свою пусть созидает тему,
как в наркоманском сне: пусть будет "на авось".

В полуночную тьму хтонические яви
нам станут говорить. Мы выслушаем их,
но в глубине души удастся нам оставить
несотворённый свет миров совсем иных.

И тех и этих ждать в последние минуты,
листая Книгу, где все наши имена.
Пусть будет "на авось". Ведь выпало кому-то
на той планете жить, где солнце и луна. 

11/12. 05. 97



* * *

Над дорогою горят фонари.
Все одно вокруг: ори - не ори.
Притаимся, стая диких собак;
выждем время, поглядим, что не так.

А пока они горят и поют,
по ночам они заснуть не дают,
сводят мозг окаменевший с ума,
черепная-то коробка - тюрьма.

Я бы вышел из неё погулять,
только нету толку, видно опять:
над дорогою горят фонари.
Всё одно вокруг: ори - не ори. 


* * *

Небо играет звёздами.
Подмосковная грязная станция.
Хочется спать. Поздно.
Полная дезинтеграция
Разума.
             Свет фонариков
Нимбы в воздухе делает.
Мошки мечутся маленькие -
Точки немые, серые.
Тьма - дефицит света.
В кармане кончились спички.
Я сажусь без билета
В загородную электричку. 

03. 10. 95



* * *

смерть возвращается как бумеранг на тёплые ладони жизни Измаил Махмуд Харрех

Я смотрю на звёзды,
как в твои глаза,
и читаю в них
бездну жизни.
Длинной и нежной жизни.

Хрупкой, как жизнь цветка.
Часто думаю в эти минуты,
что лучше бы мы все,
коль смерть придёт,
мгновенно умерли,
ничего не поняв
в этой жизни. 


* * *

Шестнадцать демонов во мне.
Шестнадцать страшных демиургов,
одетых в бронзовый наряд,
гнездятся над душой моей.

Клыки алмазные у них,
когда их солнце озаряет,
светло становится вокруг.
Все - спят с открытыми глазами.
У них - белки из янтаря,
зрачки у них - из изумруда.

Не правда ль, страх и красота
соседствуют в земной природе?
И страшное нас привлекает,
опутывает и крадёт…


* * *

Я вырос в рабочем районе.
Сосед был у нас - алкоголик,
Жену зарубил топором он.
И там же учился я в школе.

Когда возвращался домой я,
То знал наизусть этот дворик,
Где в центре стояла помойка,
носилась собак там свора. 

21. 07. 95



* * *

Охотней говорят о реализме.
Беда подобная меня минует.
Ведь я один урок извлек из жизни:
Мы любим то, чего не существует. 


* * *

Не зная кто ты, но тебе внимая,
Я вижу как глаза твои горят.
Ты дьявол мира у порога рая?
Иль Бог Империи перед паденьем в ад? 

22. 02. 95



БЕССОНИЦА

Поздно. Ночью. До`ма. Пиши
значимое, как будто.
Больно маятник души
отсчитывает секунды.
Позади - окно.
Пустота кругом.
Нет никого. Ау-у-у!!
Кто со мной не знаком,
приди, зову.
Принеси добрую весть
в дом, зимою.
Здесь, как песнь,
я окно открою.
Занавески старые
темнотою украшены.
Духов
         Злых
                отпугивают.
Потому страшные.
Поздно. Ночью. До`ма. Окно
в мир потусторонний.
Я войду в него, но
не сегодня. 

19. 02. 98



* * *

Он вечером поздним
пришёл попрощаться
с деревьями мокрыми
старого парка.
Присел он на лавочку,
вынул газету
совсем пожелтевшую
и распадающуюся на сгибах.
Газета была 45 года.
Он долго на Сталина
нежно смотрел,
что с первой страницы
смотрел на него.
А дождь всё бежал
по седым волосам,
и портил газету,
и заливался за куртку.
Какое ей дело, природе,
до славных героев войны.
А с первой страницы
печальное слово "победа!"
смотрело в свинцовое небо. 

31. 03. 98



* * *

На улице - оттепель. Значит скоро
паутины покроют окно.
Я снимаю их только летом,
когда открываю рамы.
Они разбегаются прочь,
а я сажусь читать книгу
какого-нибудь фашиста.
Я очень люблю фашистов -
самых гуманных в мире людей.
А кругом одни либералы,
а вокруг - одни коммунисты,
а я так люблю фашистов -
самых гуманных людей. 

04. 03. 98



* * *

На письменном столе с укором лампа
глядит на полированную твердь.
Тень на стене красуется гигантом,
похожим на разбавленную смерть.

Плывёт сервиз, плывут, как волны, стены.
Поверьте, я давно уже не пью.
И всё-таки плывут они, мгновенно
зачем-то отдаваясь бытию.

На кухне - чайник носом выдыхает
прозрачный белый пар и на стекле,
когда все эти капли замерзают,
Гипербореей кажутся во мгле.

Сажусь на кухне. На стекле рисунок
природа сотворила для меня.
Смотрю печально, и бежит рассудок
туда, где нету ночи, нету дня... 

20. 01. 98



* * *

Завалы. Помойки. Завалы.
Дворами в безлюдье иду.
Цепляется за ноги талый
снежок в предвесеннем бреду.

Знакомые лица всё чаще,
всё чаще растут гаражи.
Я снова пустой и гулящий,
считаю в домах этажи.

И звонко в пространственной меди
оттаявший воздух потёк.
Куда ж вы торопитесь, леди?
Куда ж ты спешишь, паренёк?

Зачем же весеннюю роскошь
менять на заботы свои?
Совсем всё на свете забросишь,
когда так поют воробьи.

Раскинешь широкие руки,
товарищей в лес позовёшь,
и станешь лечиться от скуки,
пока ты на свете живёшь.

12. 02. 98



[К оглавлению]


*Шалтай-Болтай - символ Мирового Яйца, первопричины. Он сам есть открытая дверь, через которую возможен любой выход в совершенно свободную реальность. Однако, в то время, когда мы живём (конец Кали-Юги) Ш.-Б. может выполнять контринициатическую миссию, ибо его вольная интерпретация смыслов приводит к полной диссолюции всякое истиное понимание, поскольку мы живём в профаническом мире. (Лучше вообще никак не интерпретировать: атеизм лучше вольной интерпретации.) Ш.-Б. находится по ту сторону добра и зла, но не на профанном уровне. (Это человек профанирует Ш.-Б.) Стало быть, через него речёт Вечный мир, который настолько не состыковывается с самыми смелыми нашими представлениями, что не оставляет камня на камне от всего, что по обе стороны. Он является поборником справедливости и целостности. Сквозь паутину посредственности, с помощью Ш.-Б. возможны прорывы; он не наделен качествами, не окрашен ни в какие цвета, мы узнаём его с помощью сердца. В зависимости от наших склонностей, он приобретает направление (т.е. у каждого свой Ш.-Б.). Вверх или вниз - решаем мы; он помогает на в любом из этих путей. (Религиозное течение - Шалтаизм. Последователи учения - "шалтаисты". "Болтай" - не название, но присущее ему качество.) - прим. автора.

<< К оглавлению