Григорий Зобин Besheley Castle, Aug 1996

ПРОСТЫЕ ЧЁТКИ

[Назад]

* * *

Где бот встречали чайки у причала,
Где камень горд и посох не расцвёл,
Цевницей цепкой стал миндальный ствол
И речь чернофигурная звучала.

А та, которая в ночи кричала,
Мертвящей горечи утрат и зол
Ещё не ощущала, и тяжёл
Был звёздный сумрак, что волна качала.

Но обозначились уже тогда
Сосновый сруб, солёная беда,
И нищета, и горькая обида,

И путь, что пролегал во мгле сырой
От первой чёрной речки до второй
Сквозь ледяные области Коцита.


* * *

о. Даниэлю Руфайзену

Как и мы, не знали сроки
Наступающего дня
Патриархи и пророки —
Наша кровная родня,

Но душа была палима,
Пламя высилось горой,
Стены Иерусалима
Не вмещали их порой.

Что там было? Где мы будем?
Вот тогда и поглядим.
Но всего нужнее людям
Тот, кто ими нелюбим.

В этой странной Иудее
Всё не так, как у людей —
Всё привычное труднее,
Всё яснее и больней.


СИЕНА

Мне гордый не забыть обряд
И город горный,
Сиенских улиц камнепад,
Булыжник чёрный.

Здесь вырастают из скалы
Ступени храма,
Здесь колокольные хвалы
Гремят упрямо.

Зажгутся уходящим днём
Вершины башен —
И город словно бы огнём
В тот миг окрашен.

Мне не забыть тот гордый взгляд,
Резьбу решётки,
Как семь веков тому назад
Простые чётки,

И арку, что сомкнулась вдруг
Над головою,
Её летящий полукруг
Над мостовою,

И площадь, круглую как хлеб,
И серый камень
Домов, и праздничный вертеп,
И сердца пламень.


* * *

Морские пределы раздвинув,
Алеет рассвет молодой,
И влажные кольца дельфинов
Мелькают над тёмной водой.

И узкая дремлет триера
У пристани старой вдали,
И дышат прохладой пещера
И бурые комья земли.

И вот уже вскоре широко,
В прозрачном пространстве звеня,
Танцует над морем сирокко —
Предвестник горячего дня.

Следы отпечатались сыро
На сером прибрежном песке.
Пастушьего хлеба и сыра
Совсем не осталось в мешке.

А странник бредёт одиноко,
Лишь жажду с утра утолив,
И слышит журчанье потока
Среди серебристых олив.

Немые и гордые скалы
Сжимают пространство вокруг,
И все расстояния малы
Для самой большой из разлук...

И может быть, миг до потопа
Остался. Не всё ли равно?
Но снова в ночи Пенелопа
Распустит своё полотно.


МОСКОВСКИЙ РОМАНС

Не расскажешь, не поведаешь
И не вымолвишь о том,
Как дрожит и расширяется
Над Москвою первый гром.

Как стояла ты продрогшая,
И, бровями поводя,
Жадно вслушивалась в музыку
Уходящего дождя.

Над Казачьим и Полянкою
Стороной прошла гроза.
Как твои забыть мне волосы,
Твои губы и глаза?

Буду помнить я московское
Непутёвое житьё,
Твои руки, твои туфельки,
Платье белое твоё.


ПАМЯТИ ДРУГА

Ещё один ушёл туда,
Где светит чёрная звезда,
Откуда не было исхода
Ни разу, кроме Одного...
В незавершённости его
Остались тайна и свобода.

Я говорю: «ещё один»,
Но до остатка, до седин —
Коль доживу, до самой смерти
Запомню долгий разговор,
И струн негромкий перебор,
И тонкий почерк на конверте.

Того, что было, больше нет.
Развеян пепел сигарет
И чашки чайные помыты.
Но не оплачены счета,
И дверь, как прежде, отперта,
И ни преграды, ни защиты...


[К оглавлению]

<< К оглавлению