Александр фон Гляйхен-Русвурм

ВСЕ ДОБРЫЕ ДУХИ*

[Назад]

РОЖДЕНИЕ ВИНА


          Несмотря на то, что различные народы по-разному выходят на историческую сцену, некое родство между ними, гармоническая связь всегда проявляется там, где речь идёт о становлении виноделия и открытии вина. Со сдержанной улыбкой или с откровенным смехом, а то и с оглушительным, раскатывающимся по холмам хохотом говорится во всех преданиях о чудесном действии вина.
          Наиболее актуальным оказывается рассказ о Ное: неутомимо повторяется рассказ о патриархе, которому обязано своим происхождением виноделие и который за своё неумеренное пьянство подвергся насмешкам собственного младшего сына.
          В первой книге Моисеевой после рассказа о потопе говорится: "Ной начал возделывать землю и насадил виноградник. И выпил он вина, и опьянел, и лежал обнажённым в шатре своём. И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и вышедши, рассказал двум братьям своим. Сим же и Иафет взяли одежду и, положив её на плечи свои, пошли задом, и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад и они не видали наготы отца своего. Ной проспался от вина своего, и узнал, что сделал над ним меньший сын его; и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих. Потом сказал, благословен Господь Бог Симов; Ханаан же будет рабом ему. Да распространит Бог Иафета; и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему.
          И жил Ной после потопа триста пятьдесят лет. Всех же дней Ноевых было девятьсот пятьдесят лет; и он умер" (Быт. 9:20-29). Таким образом видно, что виноделие и обильные возлияния не принесли Ною вреда.
          Многочисленные библейские цитаты, которые содержат важные и доброжелательные упоминания вина, оказались неудобными для современных поборников абстиненции. Американские методисты надумали в связи с этим исправить Библию, чтобы в ней вместо хулимого ими вина речь шла о "пирогах с винными ягодами". Согласно их версии, Ной, например, сроду не пил вина, а объедался этими самыми пирогами и портил себе желудок.
          В Библии виноделие играет немалую роль; оно было очень широко распространено на холмах земли обетованной, и виноградные угодья будили в иудеях пламенное чувство родины; сама трудность возделывания винограда вызывала ощущение торжества; и вот наконец наступил триумф, когда в пустынях Палестины нашёлся приют для лозы, для прохлаждающего и укрепляющего напитка, надежды путника, пришедшего из бесплодных мест**.
          После того, как народ Израиля трагически лишился родины и, обречённый на странствия, остался без того, чем так гордился, после того, как два тысячелетия верный своей родине народ плакал у стен храма, после того, как ему стало ясно, что связь с землёй потеряна, что он уже не знает святости земледелия и урожая, что в нём остался только авантюристический торговый дух - после этих двух тысячелетий простые еврейские колонисты вернулись на землю, которая была подарена им благодаря вере отцов их в своего Бога. И - вот высший пафос этого исторического момента - они снова приросли к земле; те, чья способность сажать и собирать урожай как будто давно исчезла, насадили лозы в родной земле, как это делали их предки во времена Ноя. Насадили самоотверженно и старательно, ибо голой и как будто проклятой стала бедная земля после долгого турецкого владычества - магометане, противники вина, уничтожили её виноградники. Каждый клочок земли нужно было возделывать в поте лица и охранять от набегов враждебных арабов, номадов-разбойников, которые и до, и после того населяли эти края. Как же велика должна была оказаться радость этих благочестивых виноградарей-сионистов, когда их труд, несмотря на все препоны и трудности, наконец принёс плоды, когда гроздья Ханаана снова тяжело повисли на лозах, когда с торжеством и благоговением в маленькой общине переселенцев было приготовлено первое вино.
          Менее известна, чем история патриарха Ноя, арийская версия открытия магического действия вина; но она едва ли не ярче. Здесь оно приписано не патриарху, не Богу и государственному мужу, а царственной женщине из дома персидского правителя. Самым древним персидским царём по восточному, а не по греческому преданию, был Кайонос, внук Ноя. От него произошёл Йеммед, основатель Персеполиса, в правление которого и было положено начало виноделию. Так что нет ничего удивительного в том, что персы восхваляют вино так же, как персик или розу. "Песнь о розе, песнь о любви и песнь о вине, о юной радости в крови, об отваге, о золотой ясной истине. Все эти чистые блаженства пришли из Ирана".
          О том, как во времена Йеммеда было открыто вино, рассказывают следующую историю: "Обильный урожай гроздьев был собран в сосуды и поставлен в погреб царя охлаждаться. И вдруг в сосудах началось странное брожение, и все подумали, будто это злые духи испортили виноград, предназначенный для царского стола и сделали его ядовитым. Никто не осмеливался подойти к сосудам. Но у одной из жён царя страшно разболелась голова, так что ей казалось, будто она вот-вот умрёт. И она решила выпить этот таинственный яд злых духов, чтобы только поскорей прекратилась боль. Перебродивший сок винограда оказался сладостным лекарством. Она решила, что уже умерла и оказалась в лучшем мире. На радостях она позвала других жён, и все они попробовали, и под воздействием доброго вина даже те, что враждебно относились друг к другу, помирились. Они, смеясь, взялись за руки и принялись танцевать, и позвали царя, и, танцуя, повели его в волшебный погреб, находившийся под властью чудесной силы, и познакомили его с утоляющим боли и прогоняющим заботы вином".
          С этих пор в Персии песня стала неотделима от вина, так же как неотделима она от любви и розы, и философия вина звучит в строках мудрого Омара Хайама, который провозглашал: "Назовите мне влагу, которая бы так помогала человеку достигнуть лучшего, высшего, что есть в жизни - опьянения". Персы высшим божеством которых было солнце, смотрели на вино, как на благороднейшее дитя солнца.
          Простые сказания Ветхого Завета и персов совсем не похожи на цветистые циклы преданий греческой мифологии, которые все прославляют появление вина в человеческой истории и с радостью повествуют о нём. Возможно, каждое побережье, с которого виноградные гроздья свисали прямо к морю, каждый остров, окаймлённый смеющимся пурпурным морем виноградников, улыбающихся небу, имели своё собственное предание о первом виноделе, воздавали собственную благодарность первому виноградарю, овладевшему этим искусством и обучившему других.
          Тяжёлым и сладким было вино островов и малоазийских берегов. Оно приводило в безумное опьянение, пока греки не научились соблюдать мудрую меру. И многочисленные мифы, порождённые этим огненным хмелем, сами кажутся пьяными.
          В пламени сгорела блаженная и гордая Семела, мать Диониса, сгорела в объятиях Зевса; это тоже было героическое опьянение.
          Страшен гнев вакханок, вызванный необузданной силой крепкого напитка, и есть опасность, что в этом диком опьянении, принесённом в Грецию из восточных оргиастических культов, человеческая кровь прольётся вместе с кровью лозы, что Дионис явится как бешеный предводитель, что опьянение станет не благородным воодушевлением, а грозным безумием.
          Этого не допустит, однако, самая человечная из всех добродетелей, греческая добродетель, Софрозина; найдётся путь обуздать дикий хмель; человеческое достоинство пьющих вино будет сохраняться благодаря соблюдению меры и умеренности, с помощью благоразумного разбавления вина в кувшине.
          В конце концов греки пришли к такому выводу: лишь варвар пьёт неразбавленное вино, которое несёт в себе безрассудство и безумие; также варварство - окончательно ослаблять напиток, так, чтобы он потерял свою крепость и перестал доставлять наслаждение. Искусство соблюдать меру в винопитии стало одним из важнейших открытий греков.
          Недаром пел Анакреон:

Что же сухо в чаше дно?
Наливай мне, мальчик резвый.
Только пьяное вино
Раствори водою трезвой.
Мы не скифы,  не люблю
Други, пьянствовать бесчинно:
Нет, за чашей я пою
Иль беседую невинно.

	(Пер. А. Пушкина).

ОТ ХРИСТА ДО ПАРЦИФАЛЯ


          Спустя немного лет после того, как император Август снова ввёл благочестивую веру в богов, Христос на фоне прекрасного, поросшего виноградниками ландшафта Палестины, произнёс свою притчу о виноградниках и лозах, предназначенную для того, чтобы слушатели лучше поняли его речи: "Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой - Виноградарь; всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает, и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода. Вы уже очищены через слово, которое Я преподал вам. Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, так и вы, если не будете во Мне. Я есмь Лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нём, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего". (Ин. 15:1-5).
          Разве Спаситель выбрал бы для своей притчи сравнение с виноградником, если бы Он проклинал вино, считал бы сок лозы губительным для тела и души? - Нужно лишь правильно соблюдать меру, как учили все мыслители и учителя всех времен. Пьющий вино "не должен заходить так далеко, чтобы перестать владеть собой" (Эпиктет). Таков был смысл античной философии, таков же смысл христианского учения, формировавшегося за трапезами любви, которые можно противопоставить необузданным попойкам древних римлян как образец благородного братства.
          Смысл этих трапез любви ясно прослеживается во всей истории Европы.
           "Совершенно новое единство, совершенно новая дружба возникли из этих общих трапез христиан, этого совместного пения и общей радости... Единение за едой и питьём было необходимостью, условием для прочных связей. Эти трапезы достигали той степени пафоса, которой не достигал ни один пир мудрецов, в моменты, когда приходилось прощаться с кем-то и друзей, укрепляя его на верном пути к мученичеству. Воодушевлеление охватывало и возвышало обречённых на смерть, вселяло в них уверенность в радостной встрече за небесной трапезой, на которую Христос соберёт своих последователей и станет хозяином и распорядителем пира. Они не стыдились укреплять дух уходящего с помощью крепкого напитка, приправленного особыми специями, чтобы он не чувствовал слабости и страха перед мученичеством. Тертуллиан упоминает такой обычай на предсмертных трапезах мучеников, а после о нём рассказывает святой Августин. Хорошо поев и как следует выпив, подкреплённый едой и вдохновлённый вином христианин не боялся мученичества". (Gleichen-Russwurm, "Elegantia". J.Hoffmann, Stuttgart, 12 b.).
          Мировоззрение оставалось на редкость целостным начиная с Вавилона и Ниневии и кончая первыми христианами. В Доме Богов, в Валгалле и на Олимпе пили пиво, мёд или вино; праздничный пир должен был состояться и в небесном Иерусалиме, к которому призывало стремиться учение Иисуса.
          Эта христианская надежда на одухотворяющее наслаждение виноградной кровью, в токе которой обитает Божья тайна, звучит в отрывке из Евангелия от Матфея, когда, после того, как приготовлена Вечеря, Спаситель говорит апостолам:
           "Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего".
          В этом мы видим глубочайшее эзотерическое значение вина, то значение, которое с древности состоит в уподоблении виноградной крови крови человеческой и приводит к мистическому пресуществлению.
          Опьянение кровью - самая древняя форма опьянения, древнейший вид воодушевления, который приоткрывал покров трансцендентального... Кровавые жертвоприношения, дикое исступление в вакхическом опьянении... Освобождение от оков земной слабости.
          Идея кровавого жертвоприношения основана на античных, а также древнееврейских верованиях о том, что жизнь заключена в крови и это жизненное начало принадлежит богу. В конце концов в культе израильтян сохранились покаянная и искупительная жертвы, когда алтарь и кающегося грешника окропляли кровью жертвенного животного, чтобы душа очистилась кровью перед Богом, освятилась и встала под Божье покровительство. Снова и снова возникало представление, что выкупом за жизнь грешника или её заменой может стать жизнь жертвенного животного. В этом смысле раннее христианство отождествляло кровь распятого Мессии с кровью пасхального агнца и искупительной жертвы в покаянный день.
          По окончании пасхальной трапезы Христос передал апостолам хлеб и вино, чтобы представить Свою грядущую смерть в понятных им символах жизни. Символика этой замены имела предшественников в многочисленных примерах из Ветхого завета, и слова "это моя кровь", произносимые при глотке из чаши, находят там как вещественное, так и словесное объяснение. "И взяв хлеб и благодарив преломил и подал им, говоря: сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание, также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть новый завет в Моей Крови, которая за вас проливается". - Это было последнее человеческое жертвоприношение за грешный мир. Впечатление от этой трапезы перед распятием оказалось столь сильным, что ритуал стал повторяться в виде причастия хлебом и вином, которое стало центром христианского учения и вскоре получило высший смысл через мистическое прикосновение к чуду.
          Ещё Павел, похоже, задумывался над духовным единением учеников и учителя, в память которого совершалась трапеза. Только у Иустина Мученика и у Иринея (2-й век) чётко сформировалось представление, что хлеб и вино есть нечто более высокое, что во время вечери нечто небесное вошло в земное, а в 4-м веке было сформулировано учение о пресуществлении (transsubstantiatio), которое было канонизировано Церковью.
          Начиная с 3-го века, для верующих благословение хлеба и вина стали означать бескровное повторение кровавой жертвы Бога на кресте. Так возникла священная жертва Мессы, тесно связанная с хлебом и вином, которая была введена в литургию папой Григорием Великим (590-604) и с тех пор стала центральным моментом католического богослужения.
          Несмотря на то, что вокруг тех или иных частностей учения о пресуществлении возникали теологические раздоры, несмотря на то, что вокруг него разгорались религиозные войны, приведшие к расколу христианского мира, виноградная гроздь и её кровь оставались священными символами, в которых верующие могли прикоснуться к чуду.
          Кто осмелится насильственно отнять у человека нового времени то, что победной поступью шествовало через всю древность? Вино - не только изгонитель забот согласно жизнерадостному античному мировоззрению, не только напиток, дарящий радость жизни и утешающий там, где иссякают силы для страдания, оно и символ веры, который дарит духовное утешение и мистическую силу, и, по слову священника, обретает содержание, выводящее далеко за пределы обыденного мышления. Вино - неотъемлемая часть праздничной вечери в евангелической церкви, оно входит в литургическую жертву католических священников и с древнейших времён связано с любым культом, причастным Божественной тайне.
          Вместе с христианством виноград и виноделие шагнули дальше, в лесные области к северу от Альп, поднялись ещё выше, захватив речную долину и холмистую местность, солнечные склоны которой оказались благоприятными для виноградарства. Несмотря на предписанный монахам аскетизм, употребление вина было принято во многих монастырях. Доброжелательный рассказ из жизни Фомы Аквинского напоминает нам об этом.
          Не раз случалось, что братья из бедного монастыря собирались в определённый час в трапезной, не зная, откуда они получат пищу. Доминик, основатель ордена, произносил молитву, как будто стол был накрыт. Однажды, едва он закончил, как гласит легенда, появились двое неизвестных, неведомо откуда взявшихся, и оделили всех хлебом и вином, таким хорошим, какого монахи никогда и не пробовали.
          Наряду с мирскими застольными песнями звучали и духовные застольные, полные блаженного духа благодарности. Одна из самых красивых прославляет драгоценные, полные мистического значения Божьи дары: вино и розы; именно этот наивный, радостный дух набожности породил благороднейшие здания, радостно стремящиеся ввысь, благочестивые образцы вышивки и оружейного искусства, прекрасные, украшенные искусной резьбой кубки, которых ещё много осталось в церковных сокровищницах.
          Наряду с тем, что смысл и значение вина как священного напитка жили в легендах и духовных песнях, уважение к праздничному напитку в мирской поэзии было не меньшим.
          В англо-саксонском эпосе "Беовульф" описываются многочисленные пиры, где герои и благочестивые люди соблюдают строгую меру; а в поэме "Хелианд", где христианский и германский дух по-народному смешаны, автор находит немало похвальных слов для винопития.
           "Песнь Вальтари" Экхарда повествует о никогда не пьянеющих мужах, и бокалы в Зале Избранных, которые послужили поводом для многочисленных застольных шуток, были порой таких размеров, что они были "ненавистны" иноземным гостям, ибо они вынуждены были, как сообщает Ратгериус из Вероны, соблюдать воздержание. Здесь можно заметить ту чрезмерность, к которой всегда были склонны германские племена. Только следует ли из-за того, что некоторые люди не умеют соблюдать меру, винить и позорить Божий дар, который восхвалял Христос и которому Сам Себя уподоблял?
          Зигфрид из "Песни о Нибелунгах", этот идеальный тип немецкого героя, выступает в представлении полного сил народа любящим вино и удовольствия. Юный герой твёрдо убеждён, что во время охоты хмельной напиток неуместен, а толпа, провожающая его и его спутников, определённо не согласна.
          Гартман фон Ауэ, Вольфрам фон Эшенбах, эти благочестивые певцы, восхваляют вино, находят немало похвал и доброму пиву, которое с 9-го века производится из хмеля, выращиваемого в собственных огородах. Появляется обычай пить снотворный напиток, который приносит крепкий сон и приятные сновидения. Когда Парцифаль на горе Грааля ложится в постель, к нему в комнату входят четыре девушки, сопровождаемые пажами, несущими свечи, и приносят ему вино и снотворный напиток.
          В горе святого Грааля, символе высшей рыцарской добродетели, вино воспринимается как часть учения Того, Кто сказал: "Я есмь Лоза, а вы - ветви". И подобно тому, как в античные времена виноград сажали на могилах благочестивых поэтов, сажает его Готфрид Страсбургский, последний поэт Средневековья, рядом с украшающим общую могилу Тристана и Изольды розовым кустом.
          Искусно вырезанные из камня виноградные кусты украшают стены готических соборов; изящная резьба по дереву на порталах изображает плодоносные виноградники, перед алтарями же стоят многочисленные драгоценные вазы из бронзы и золота, наполненные колосьями и гроздьями, символами Причастия... словно алое вино сияет над миром, освещённое лучами чаши Грааля.

Перевод с немецкого
Ольги Бараш

[К оглавлению]


*Отдельные главы из книги, которая должна выйти в 1998 г. в издательстве "Беловодье".

**Абстинентами в Израиле были только назореи, потомки рода Раавитов.

<< К оглавлению