Питер, 1997

Анна Сусид

СОВА

рассказ

[Назад]





Полнолуние.
           Этот лес совсем не похож на лес твоих грёз, далёкая северная подружка; милая... истомив перламутровой негой утр, измучив вереницей многоточий между «да» и «нет» — оставшихся несказанными — стаявших в дымке твоих лёгких волос, в слабом аромате лаванды, — ты отпустила меня, и этот лес — совсем иной: кричащее буйство палитры днём, и чёрная, глухая южная ночь. Сей ландшафт писан без полутонов и луна здесь пахнет гниющей травой.
          А история моей здешней любви — проста: я наглотался солнца. Описать ли мою избранницу? Нет, лишнее — ты не поймёшь резкой прелести жестокого гортанного смеха и смоляных косм, скрученных в жёсткие кольца. Мою солнечную, бронзоволикую леди не оболгут в пышных сонетах, да тут и грамоте-то разумеет один деревенский священник. О, плеск разогретых вод... При всём при том она наивна, — не так, как ты, — наивность угольных зрачков ясна. Наивность яркого, сочного плода... мне не видать больше облаков, отражённых в лазурной влаге твоих очей, о любительница гармонии, Грига и гиацинтов... прощай. Через неделю я женюсь; священник в этих краях — почти никто, тем не менее он обвенчает нас под нестройный марш шести тростниковых дудок — орган сломался лет двести назад. Старик мне по сердцу: развлекаясь, возвожу его в образ изгоя столицы, былого вершителя мод салонных философий. На его чердаке — сотни книг: на сотни миль кругом — ни клочка газеты, ни глянцевой рекламки, — я делю время между поцелуями и чердачной пылью. Аквинат мне нынче скучен, Платон у священника только в подлиннике, а я нетвёрд в греческом, детективов старик не держит — но я нашёл кое-что получше, рукопись, исполненную каллиграфии, виньеток в виде зубастых змей, и древних преданий.
          И ни в одном из них нет даже отдалённого намёка, объяснившего бы мне обряд, которому меня намерены подвергнуть братья моей невесты. Да, у неё есть братья, а у них есть кожаные краги и тяжёлые хлысты. Не стану тратить дыхание на рассуждения о нравах гаучо.
           Они велели мне сегодня войти в этот лес... полнолуние, луна с запахом гниющей травы, когти-колючки впиваются в ступни.


          Требование их столь нелепо, что и не знаю, как сказать о нём всерьёз; нет, я не боюсь оскорбить твоё целомудрие, потому что слишком уж это неправдоподобно, чтобы показаться непристойным. Моя гортанная Литта находит всё вполне в порядке вещей — возможно, оттого, что не может даже прочесть подписей к картинкам в журнале мод, захваченным мною на всякий случай из города: вместе с двумя-тремя вязками бус и гроздью ручных зеркалец, — к лучшему, выбравшись из полуночной передряги, я сам займусь её воспитанием, куплю зубную щётку и букварь, но никакого Грига и никакой, разумеется, лаванды; так вот, путая след, путаясь в бурых, вкрадчиво льнущих плетях зарослей, я продираюсь к поляне: там меня ждут останки охотничьей хижины, там меня ждут трое братцев Литты, в хижине я обнажу перед ними своё мужское достоинство — оно робко, рыбкой, подожмётся... и будет ими осмотрено, в суровом молчании — или с хриплым гоготом? — и на том церемонию сочтут законченной. Шипы с быстрым чавканьем пробивают подошвы. Подпрыгиваю — играю в классики. Чертыхаюсь.
          Я не сбежал от тебя ни в Париж, ни на Аляску! Ты знаешь, Северянка, я не мастер по части пейзажа, так что представь себе первым делом — тоску. Тоску тёплую, насыщенных тонов. Выжженную солнцем тоску, от которой першит в глотке — да, я вдосталь наглотался этого солнца! — оттенённую пронзительной тревогой цветения: малиновой, лиловой, алой с изумрудными и жёлтыми прожилками. Тоска с тревогой расстилаются по одну сторону деревни: знаю сегодня, вчера это был рай. Или я лгу? Огромная склизлая жаба валится мне за ворот; да, по другую сторону деревни — лес, тёмные, почти лысые, разлапистые гиганты с пупырчатой корой, и молочно-ядовитая луна, и гниль болот, и москиты с ладонь, сюда я не ходил раньше; а посредине — был тоже рай, рай фруктового сада Литты-Лилит, рассветная прохлада синих колодцев, жаркие ласки в гамаке во время сиесты, остывающие закатные камни. На шее у Литты забавный амулет. К её смуглым плечам изумительно пойдёт белый шёлк. Семь дней пути до ближайшей железнодорожной станции. Её страсть безыскусна и блаженно-бескрыла. Надеюсь, она научится пользоваться кухонным комбайном.
          Луна пахнет гниющей травой. Я не умею различать голоса ночных птиц.


          Я рассёк колено о корягу, перекрывшую тропу. Саднит.
          Мой священник и не пробовал предотвратить «испытание», да и кто стал бы его слушать?
          Северянка, ангел, Сольвейг, в этом лунном лесу наверняка водятся тролли. Либо их родня, поселившаяся ближе к экватору.
          Вот я и добрался до поляны, и переступил порог хижины — уцелели и стены, и, больше чем наполовину, соломенная крыша. Братцы, конечно, заставляют себя ждать. Но светлые блики на досках пола — охотник, видно, любил уют — слегка примиряют меня с их коварством. И матовый шар в зияющем проёме уже не столь враждебен. Я располагаюсь на отдых.
          Сольвейг, речь твоя, изобилующая душистыми прилагательными, избегала эпитетов, обозначающих вещи, побные гневу, горю, горячке и вообще чему-либо чересчур холодному или горячему; и ты была, без сомнения, права; в сию минуту мысли мои так беспечно-спокойны, что заслужили бы, наконец, твой благосклонный кивок. Лунные пятна на полу темнеют. Тишина.


          Их нет, этих чёртовых пастухов, ну и славно. Значит, надо мной просто подшутили. Чистой совести ради я решаю обойти вокруг хижины.
          На задворках навалены неровными штабелями ящики из-под пива. Сверху приютилась небольшая серая сова. Она прекрасна.
          «Прекрасна», — подумалось бы тебе недопустимым преувеличением, но руки, покрытые свежими шрамами, дрожат, и весь я во власти непонятного, дикарского благоговения, оно идёт откуда-то из глубины, из памяти, — моей ли? — и противиться ему я не могу. Моё «я», человека цивилизованного, признаёт, что эта птица, с её хищной грацией и неподвижным янтарным взором, в своём роде — совершенство: безупречное творение природы; но таковы все явления природы. Но кто-то другой проснулся во мне, и его немой восторг заставил меня оцепенеть. Этот Другой, наверное, груб и прост. Я не знаю, сколько ему веков. Слёзы чужого счастья застилают мне глаза.
          Но тот же Другой, усилием воли прорвав колдовство, вдруг понимает, что оставаться близ совы, смотреть на неё никак нельзя, — задохнувшийся вопль, нестерпимый отчаянный страх, — и мы несёмся прочь — он и я, — прочь от проклятого места, — и я уже не замечаю, как тяжёлые, влажные ветви хлещут меня по лицу, и ядовитая луна кругла, как глаз совы, и все демоны ночного бреда гонятся за нами, но важно только одно — не дать серой птице нас настичь, мягко опуститься на плечо, вцепиться когтями в волосы.
          Лес, волоком меня протащив сквозь строй безжалостных сторожей, швыряет на новую поляну: здесь — озеро. Другой молчит, и я стою, различаю чью-то тень. Длинная тень и длинная фигура. В первый момент, силой нелепой надежды, мне кажется, что это священник явился, чтобы вывести свою овечку к свету. Нет, — вижу старуху, древнюю, как камни на дне озера, уродливую, с ввалившимися щеками. Увы, мистического ореола — я ещё острю, Северянка, — её лишают свисшие мешком мужские штаны. Сова испуганно тычется мне в шею.
          — Дай, давай её сюда, сынок, — скрипит старуха, — я набью из её перьев чудную подушечку для внучки.
          — Нет!!! — это кричит Другой. Но и я — или в беге мы накрепко слились в непостижимое целое? — присоединяю свой голос к его: я чувствую себя — смешно сказать, ты ни за что не поверишь — рыцарем. Рыцарем Совы. В местном диалекте нет соответствующего понятия, и пугливая птаха не похожа на зачарованную принцессу, но я знаю, что буду... Северянка, подскажи фразу... да-да, буду до последней капли крови защищать мою сову, и что это — единственное, что мне нужно, и нужнее всего, что я имел и не имел.
          Прощайте, Дама Юга и Дама Севера, — мои бескрылые любови. Простите меня, Платон, Аквинат и мудрый священник.


          Сова взлетела, растворясь в надозёрном тумане. Старуха, призывно курлыча, растопырила пальцы. А потом превратилась в рыбу — трёхфутовую рыбину грязно-бурой окраски, с глазами, как и у совы, жёлтыми, но мутными, словно от страшнейшей из человеческих болезней; тварь извивалась, билась на траве, силясь дотянуться до его ног; он пятился и отпрыгивал, а после, преодолев отвращение, обхватил рыбу поперёк туловища и, далеко отведя напряжённые руки назад, бросил в озеро, угодив точно в середину. Не сумев удержать равновесия, он поскользнулся и упал — туда, где вода смыкалась с прибрежной осокой.
          И он услышал, засыпая, шелест широких крыльев над головой; и почувствовал, как на его затылок легла осторожная тяжесть.

[К оглавлению]

<< К оглавлению