Ольга Струкова

МОНТЁР ФЕДЯ КРЮКОВ

Рассказ

[Назад]

1


          Он стоял на троллейбусной остановке и курил. Дым обжигал ему горло, проваливался вниз, в лёгкие, и вырывался на воздух сухим ржавым кашлем. Напротив, в кустах возле общежития развалился большой серый пёс. Глаза собачищи светились в темноте, слезясь и подмигивая, как два подслеповатых фонарика. Когда стоящий на остановке вытащил из пачки новую "Marlboro", псина потянулась, расправила кости и взвыла. Измятая сигарета, прилипнув к толстой губе курящего, чуть качнулась, напомнив одинокий глаз в "Поезде ужасов", будто что-то жалобное, предупреждающее почудилось ей в этом тошном собачьем вое.
          - Что, парень, кукуешь? - спросил кто-то совсем рядом. От чесночного дыхания подошедшего у курильщика закружилась голова. Он покосился на выросший перед ним силуэт; лицо скрывала тень, но по очертаниям и ощущениям стало понятно, что на незнакомце были явно не новая шляпа с покоробленными полями и куртка из чёрной кожи, слегка поскрипывающая на сгибах.
          - Да вот, на троллейбус опоздал, - безразличным осипшим голосом ответил парень.
          - Хочешь, подвезу?
          Ждущий троллейбуса молчал. Тогда неизвестный достал что-то из кармана и начал медленно, сосредоточенно натягивать на перчатки:
          - Подвезу-у...
          "Чухнутый какой-то..." - с раздражением подумал курильщик. Это была единственная мысль, потому что секундой позже стальные когти полоснули его по шее. Хрюкнула молния на куртке, резью обожгло грудь. Последнее, что услышал задыхавшийся, было хриплое:
          - Ку-ку, Гриня! Жуй опилки: Федя к тебе пришёл!

2


          Полосатый сидел у себя в коммуналке, сальными от бутерброда пальцами мусоля свежий "МК". Он уже прочитал все милые сердцу приколы и прогноз погоды заодно, а теперь с тоски пнул ботинком пустую "Пепси" и хотел вытереть руки о зачитанную газету.
          - Кхы! Кэ-э-э! Хр-р-р...
          Колбаса замерла поперёк горла, постояла там, раздумывая, и требовательно запросилась назад. Просматривая сегодняшний номер, Полосатый прозевал скромненькую заметочку под названием "Труп на троллейбусной остановке" и теперь таращился на неё, как на стодолларовую бумажку: с размытой фотографии кровоточило безглазое, располосованное лицо Лёшки Тормоза, с которым он ещё вчера вечером торговал бестселлерами около метро.
          "Только бы застать... Только б дома оказался..." - бубнило в полосатовской голове, когда он негнущимся пальцем набирал номер омоновца Медведева, надёжной "крыши" для всех торгашей в районе станции "Арбатская". В отделении сказали: "Не приходил". Позвонил домой - там тоже глухо. Напялив серое пальтецо, Полосатый натянул на уши кепку и, размахивая длинными патлами, выскочил на улицу.
          Бежать пришлось долго, спотыкаясь и путаясь в полах пальто. Полосатый зайцем петлял по тротуару, на бегу подкручивая болтающиеся пуговицы; его крючковатый малиновый нос распугивал встречную живность. Сейчас он здорово смахивал на заспанного джинна, которого не вовремя вытряхнули из бутылки. Отпустив тормоза, он нёсся к подъезду медведевской хрущобы, и брызги стреляли по сторонам, вылетая из-под его растоптанных ботинок.
          Подъезд встретил Полосатого кошками. Да ещё целыми тремя, серыми, глазастыми. Они с шипеньем кинулись из-под полосатовских ступней врассыпную, и в нос ему ударил запах. Сладкий запах, приторный, с каким-то оттенком гнилых овощей. Полосатый замедлил движения и, перешагивая через две ступеньки, подкрался к двери квартиры. Он даже приложил к ней вылезшее из-под кепки ухо, но так ничего и не смог услышать. Прижимаясь к двери плечом, он случайно толкнул её; она раскрылась перед ним, жалобно скрипнув. Полосатый вошёл. В квартире его как будто ждали, он это чувствовал, но зачем-то были задёрнуты все занавески. Сшибив с этажерки тарелку с чипсами, гость на цыпочках обошёл комнату, наследил на ковре, запнулся о хромовые сапоги в коридоре и, наконец, добрался до кухни.
          Медведев сидел на стуле в майке и тренировочных, завёрнутый по плечи в клеёнку. Что-то тёмное и жидкое змеилось по краю стола, на который он упал всей грудью, и, подойдя, Полосатый понял, что у сидящего перед ним в такой жуткой позе не хватает головы.

3


          Утром в воскресенье, потягиваясь на кушетке, уволенный с работы монтёр трещал суставами и при этом загадочно ухмылялся. Уменьшенные модели кошек, старательно отмытые от густой милицейской крови, стояли на паласе рядом с тапочками. Лежащий уже не спал и, ворочаясь с боку на бок, предвкушал сегодняшнюю охоту.
          Монтёр Федя Крюков был хитрым и ловким мужичком. Кошки на его руках так и танцевали, будто бы сознательно выбирая мягкое место, куда можно вцепиться и рвать, рвать с хрустом и чавканьем тёплое мясо. Федя коллекционировал всякие кепки; часть из них он сдирал со своих случайных жертв, а какие-то долго, любовно выбирал на ярмарке "Коньково". Последним его приобретением стала синяя, адидасовская, которую можно было до упора натянуть на уши и опустить козырёк, чтобы не дуло в физиономию. Но в одну из Федькиных охот, когда он надел её вместо надоевшей шляпы, кепка пострадала: продавец из киоска сильно продрал её ножом, пытаясь сразиться с Федькиными кошками. Дыра в крюковском головном уборе получилась до обидного нелепая, совсем не модная и уж тем более не хипповая. Федя поклялся отомстить и ради принципа драл и драл теперь палаточников, вытряхивая из ларьков содержимое и разбрасывая деньги.
          Полосатого он заприметил уже давно. С тех пор как начал резать торгашей у выхода из метро "Арбатская". Пышные формы этого волосатого пижона возбуждали у него какой-то не совсем здоровый, патологический аппетит. Полосатый был козлом отпущения для всех толкачей Арбатского метро. Собирали с него дань, покровительственно хлопали по спине и сморкались в его бордовую кепку. Младшие исподтишка дразнили пингвином, а один раз наложили в его "чумудан" собачьего дерьма. Полосатый всё это терпел, надеясь когда-нибудь разбогатеть на торговле дешёвыми книжками. Он бы с удовольствием присосудился к любому деловому тузу и крутился б в тени чужого бизнеса. Да вот тузов-то около метро ему совсем не попадалось. Тузики только. Всё какие-то шестёрки, которые постоянно принимали его за своего и норовили стрельнуть сигаретку. И Полосатый назло всем этим подлипалам бросил курить на работе.
          Крюкову нравился Полосатый. Нравился его страх перед здоровенными омоновцами в бронежилетах, его настороженные маленькие глазки на грушевидной физиономии. Нравилась его фирменная спортивная кепка, из-под которой рассыпались по плечам густые русые волосы. Федя взял привычку ходить по вечерам к станции "Арбатская" и, пролезая незаметно в толпе, мимо торгового ряда, заглядывать в лицо Полосатому. Сначала украдкой, а потом внахалку, открыто, так что бедный продавец прятал толстые щёки в бороду и пугливо отворачивался. Федя Крюков с упорством настоящего маньяка преследовал торгаша, беспокойно моргающего голубыми осколочками глази силящегося понять, чего хочет от него мрачный психопат в шляпе и кожаной куртке, что чуть ли не каждый день сверлит его хитрым взглядом, проходя мимо книжного развала. За своё торговое хозяйство Полосатый не беспокоился: это угрюмое пугало ни разу не притронулось к книжкам; оно проползало мимо, как ядовитая гадина, оставляя после себя еле уловимый запах кислой капусты. День за днём у Полосатого потихоньку сдавали нервы.
          И вот наступило воскресенье. Моросил мелкий противненький дождик, возле метро сбилась кучка демонстрантов с написанными по-дореволюционному плакатами. Продавец в надвинутой на лоб кепке нетерпеливо пританцовывал на месте, похлопывая себя по бокам. Ветер поддувал под его мятые фланелевые брючки в продольную зековскую полоску, трепал вьющиеся кончики волос. Издалека Полосатый напоминал упитанного колорадского жука. Подходя, как всегда бочком, к книжным развалам, Крюков хмыкнул про себя.
          - Волнуется, жмурик... - довольно промурлыкал он себе под нос и пошевелил стальной моделью кошки в кармане. Он знал: со смертью омоновца Медведева у торгаша пропала "крыша".
          - Ну, волнуйся, волнуйся, касатик... - добавил он уже скорее мысленно, чем вслух, и на него обернулся какой-то буйвол в рокерской куртке с заклёпками: мыча что-то на ходу, Федя в тот момент был похож на идиота. Но только похож, потому что мысль его работала чётко. И кто бы не заглянул в его ледяные водянистые глаза, никому бы в голову не пришло искать там какие-то признаки слабоумия.
          Полосатый непонятным образом учуял издалека приближение своего мучителя и завертелся, как волчок. Краем прищуренного глаза он выхватил из толпы знакомую бесформенную шляпу. Руки странного типчика были глубоко засунуты в карманы. И, предувствуя гадость, Полосатый сорвался.
          - Серёж, посмотри за вещами! - крикнул он своему напарнику и, бросив книжки, дипломат, а заодно и недожёванный бутерброд, кинулся в метро. Крюков, не выпуская из виду гигантскую грушу в кепке, пустился следом.
          Они ехали в разных вагонах. Федя стоял, прислонившись к дверям. Полосатый сидел в углу и нет-нет, да и поглядывал вбок, в затуманенное пылью окно соседнего вагона, откуда ему ухмылялся и подмигивал Крюков. Косая односторонняя усмешка приоткрывала чернеющие зубы, и от Фединого братского приветствия Полосатого всякий раз с макушки до пяток продирал мороз. Как издевательство, в мозгу на всю катушку гремел обрывок услышанной когда-то песни: "Милый мой, твоя улыбка... В дрожь меня бросает!" Подъезжая к станции "Щёлковская", поезд замедлил ход, и продавец по-кошачьи двинул обеими лопатками, готовый к старту.
          Выскочили оба одновременно. Крюков чуть отстал от своей жертвы и продвигался перебежками, то и дело сливаяясь с потоком пассажиров. Перепуганный Полосатый, натыкаясь на ворчащие физиономии и пинки, ломился к выходу. На улице ему повезло: тут недавно случилась разборка трёх кавказцев, и милиция теперь у всех проверяла документы. Торгаш весь сжался, как червячок, и проскочил по стеночке незамеченным. Крюкова же схватил за локоть первый попавшийся патрульный и потребовал паспорт. Роясь в карманах, Федя одним глазом злобно пялился на парня, другим цепко держал на прицеле убегающего Полосатого.
          Они снова поравнялись в тёмном переулке; Крюков бегал почти спринтерски, у него даже был разряд по этому делу. Полосатый же быстро выдохся и бежал уже тяжело, неуклюже, "язык на плечо". Подъезд оказался распахнутым настежь, и оба влетели туда почти беззвучно, если не считать пыхтения беглеца и хищного посапывания его преследователя. В коридорах неделю назад установили железные двери; подбежав к своей, убегавший с размаху всадил в замок стандартный ключ.
          Крюков настиг Полосатого слишком поздно, когда тот уже вовсю дёргал дверь, туда-сюда поворачивая ручку. Наконец, он нажал куда надо, вытащил ключ и с трудом втиснулся в образовавшийся проём: Крюков успел-таки придержать дверь ногой. Кошка мелькнула в воздухе, широко раскрылась чесночная Федькина пасть, и железные когти с размаху вклинились в защёлкнутый уже замок. А по ту сторону двери пыхтел, удирая, Полосатый.
          Крюков остался торчать около лифта, не в силах поверить в своё поражение. Так его ещё не накалывал никто. Хотелось размахнуться и садануть из всех сил по этой дурацкой железной рахобе, за которую только что смылась жертва. Пересиливая злость, Федя сунул кошку в карман и медленно, тяжело стал спускаться по лестнице.

4


          Успокоившись, Полосатый достал из холодильника пиво "Белый медведь". "Классное пиво, - подумалось ему, - Хорошо, но мало!"
          - Ку-ку! - произнёс кто-то у него над ухом.
          Выпустив банку, Полосатый крякнул, рыгнул с перепугу и свернул голову назад:
          - Танька! Обалдела, что ли?
          - А ты что сам с собой разговариваешь?
          Девушка Полосатого торговала с ним на одной точке. Они познакомились прошлой осенью и с тех пор везде бывали вместе. Тусик, как её ласково называл ухажёр, была хрупкой татарочкой с чуть раскосыми глазами и пухлым ртом. Полосатый контролировал её и опекал, иногда ругался на неё за рассеянность, но всё равно прощал её всякие мелкие недосмотры и недостачи. При ней его никто не волтузил, не обзывал презрительно мешком и не гонял за пивом: жалели девчонку. Никто, правда, не мог понять, почему она не выбрала парня получше, а ходит с этаким волосатым чучелом в кепке. Но Тусика мало интересовало чьё-то собачье мнение.
          - Я не сам с собой... - смутился Полосатый в ответ на её вопрос и неуклюже захихикал: - Я с пивом разговариваю! С медведем!.. Хы-хы-хы...
          - Дай банку, - она вытащила из его сжатых пальцев "Белого медведя" и, подойдя к помойному ведру, спокойно опустила его туда. - И курить ты тоже больше не будешь. А то я тебе перца подсыплю в сигареты.
          Полосатый не спорил; обнимая своими лапищами тоненькую маленькую Таню, он был похож на пещерного человека, лохматого, загнанного в угол зубастым людоедом. Потихонечку пьянея, он зажмурился и жадно целовал свою подругу, но и тут, в темноте, за сомкнутыми веками его подстерегала ядовитая, смрадная ухмылка Феди Крюкова... Вздрогнув, он снова открыл глаза и увидел, что Тусик трясётся от смеха в его медвежьих объятиях. Он не понял, потому что не заметил, как втихаря, очень осторожно она успела положить ему в потайной кармашек с сигаретами его же собственную, со всех сторон дырявую перечницу.
          ...Спустя несколько часов после того, как за Полосатым захлопнулась железная дверь, в убогой квартирушечке на окраине Москвы происходил погром. Летели на пол подушки, стулья, шмотки. По всей комнате то тут, то там раздавалось злобное сопение. Федя Крюков психовал...
          Когда силы иссякли, а в квартире не осталось ни единой вещи, хотя бы раз не поменявшей за этот вечер своего места, хозяин сел на раскуроченную табуретку у стены и задумался. Прошли ещё полчаса. В тишине слышно было, как за разбитым плинтусом возится потревоженная мышь. Крюков отметил про себя, что мышь от него никуда не денется. Так же, как и Полосатый. Подняв с пола тюбик сапожного крема, неудачливый охотник выдавил немного коричневой массы и жирно, загогулисто написал на обоях:
          И остался доволен собой. В детстве он писанину не любил: все эти крючочки, закорючки да каля-маля давались ему со скрипом. Однажды в конце первого класса он принёс домой очередной двояк. И это окончательно добило благородное семейство.
          - Долбодуй ты, Федька! - разозлился папаша Крюков и отпустил сыну подзатыльник. - Сколько тебя ни учат - всё равно дураком помрёшь...
          Будущий монтёр даже носом не шмыгнул, а только скрипнул пару раз своими молочными ещё зубами, да кулачишки его сами собой сжались и заелозили в карманах. С этого дня Крюков-младший возненавидел чистописание и, выводя под надзором мамаши неразборчивые каракули, мозговал детским умочком "Вот вырасту большой, зарежу училку и все стенки в классе кровью изрисую!.." А учительница продолжала лепить пары да колы в исполосованный замечаниями Федькин дневник, не подозревая, какие любопытные планы на будущее строит этот хилый, тихий с виду двоечник, похожий на маленькое привидение.
          У Федьки было время выучиться каллиграфическому письму. Какие завитухи нарисовал он в восьмом классе на лбу стервеца Вовки Мызина! Это чтоб не таскал у него пиво, троглодит! Даже сейчас при воспоминании об этом воровстве монтёр Федя Крюков совсем как тридцать лет назад скрежетал зубами. В прошлом году, когда он лихо лазил по телеграфным столбам при помощи стальных кошек и чихал на тех, кто внизу, с высоты трёхэтажнаго дома, его здорово подвёл какой-то пьяница. Со своего наблюдательного пункта на столбе Федя обознался: он принял этого забулдыгу за того самого ненавистного Мызина и ринулся вниз, чтобы рассчитаться сполна за мелкие пакости и пивной грабёж. И вот когда он, нацепив на рукавицы уменьшенные копии страшных кошек, гонял пьянчугу по пустынному шоссе взад-вперёд, несчастный алкаш так истошно завывал в кромешной зимней тьме, что проезжавшая мимо милицейская машина остановилась уже даже из профессионального любопытства. Федю забрали в отделение... Дело на него заводить не стали, потому как не было нанесено никаких телесных повреждений, а писать заявление алконавт отказался. Но вот с работы Крюкова попёрли. И теперь он охотился во всякое время дня и ночи, комбинируя свои забавы с вынужденным грабежом.
          А тут ещё этот хмырь в полосатых штанах! Уж больно резво бегает, патлатое насекомое! Федя задвигал челюстями, снова взял в руку тюбик с кремом и жирной линией обвёл надпись на стене. Да, он ещё вернётся! С этим решением Крюков разобрал диван, погасил свет и завалился спать, не раздеваясь. Ночью ему снился тот злополучный алкоголик с наглой мызинской физиономией, который подвёл его под монастырь, и Федя до утра гонял подлеца по шпалам в каком-то заброшенном туннеле, кишащем совами и скелетами.

5


          Целых семь дней Полосатый не показывался на точке. Танька отдувалась за двоих, приторговывая своими одеколонами и поглядывая при этом за книжками горе-бизнесмена. Сидя дома на разболтанном диване и трясясь от каждого шороха, Полосатый испытывал жгучую благодарность.
          На седьмой день он всё-таки очнулся от своего мучительного безделья; озираясь, вышел из дома и в ближайшем киоске купил свой любимый "МК". Развернул, моргнул и плюнул: в газете мрачно, жёстко и подробно смаковались Федькины подвиги. В тот же день он, запыхавшись, прибежал в библиотеку имени Гоголя и потребовал подшивки всех газет за последнюю неделю. До самого вечера маялся Полосатый в читальном зале, выискивая нужные статьи. Всё в них сводилось к предположениям: поползли слухи, что в Москве объявился какой-то чухнутый, который полосует в переходах торгашей и отбирает у них спортивные кепки. А сам, судя по сбивчивым описаниям выживших, носит старую замызганную шляпу. Полосатого не обрадовала избирательность крюковских "художеств". Он уже подумал, не бросить ли ему торговать и не заняться ли чем-нибудь менее рискованным. "Тусик!" - вовремя спохватился он. Что она будет делать без него на точке? Да её там в клячу превратят! Полосатый вспомнил, как изгалялись над ним опытные палаточники в первые дни его работы у метро. Они сделали из него носильщика: он таскал вместе с ними тяжеленные баулы, а за это они обещали при всяком случае защитить его подружку. Раз пошутили по-дурацки: дружок одного из этих хохмачей вырядился постовым и, состроив морду топором, с дубинкой двинулся на Полосатого. Тот со страху чуть в штаны не напустил: съёжился, глазки забегали, - всерьёз испугался, что статью пришьют. Потом Полосатый познакомился с Медведем... Вспомнив, что омоновец неделю как лежит, зашитый и вымытый, в забитом гвоздями ящике, горе-продавец весь затрясся, будто подергунчик на верёвочке. Сдав газеты сонной библиотекарше, он кубарем скатился по лестнице на первый этаж и помчался к себе на точку, располагавшуюся в двух шагах от библиотеки.
          Тани там сегодня не было. Серёга сказал - простыла. - Вчера ещё хлюпала, - бугай с квадратными землистыми скулами укоризненно оглядел Полосатого и хмыкнул: - Всю неделю тут за тебя старалась... А ты где это был, чудо в перьях?
          - Да... Дело одно расследовал.
          - Рас... что? - Серёга недоверчиво скособочил разбитую губу.
          - Да не то чтобы... Ну, в общем, некогда было тут стоять!
          - Па-анятно... - отмахнулся бугай и сразу потерял всякий интерес к собеседнику, потому что две бесстолковые бабки в каракулевых шубах принялись с увлечением разглядывать его свитера, которые у него сегодня шли за милую душу.
          Полосатый тревожно посматривал по сторонам, нервно перекатываясь с пяток на носки и обратно. Серёга основательно занялся бабульками: они никак не могли выбрать себе по свитеру. Обе не говорили, а почти кудахтали, щупая куриными лапами пушистый мохер. Полосатый с растущим раздражением слушал их дрожащее квохтанье; он уже готов был помочь им отовариться и поскорее спровадить их отсюда, но тут глаза его потемнели, и зрачки в них вздрогнули, как два пузыря на поверхности пруда: из-за круглых старушечьих спин высунулась знакомая костлявая лапа в чёрной перчатке. Цепкие пальцы потянулись к простому грубому свитеру в чёрно-красную полоску, а минуту спустя Полосатый увидел сбоку краешек мятой бесформенной шляпы. "Чухнутый" - вдруг догадался он, и спина его тут же взмокла от пота. Растолкав сгрудившуюся возле лотков очередь, он сорвался с места и помчался со всех ног в противоположную от Арбатской сторону. Летя по переходу вместе со своим кожаным дипломатом, где обычно хранился товар, Полосатый ясно ощущал, как яростно, хищно, горячо дышит ему в затылок Федя Крюков. Выскочив на поверхность, оба сквозняком пронеслись через дорогу, прочертив в толпе трассирующую линию, и снова нырнули под землю. Молодые продавцы-палаточники оборачивались им вслед.
          Крюков гнал Полосатого переходами, временами нагонял его и пинал сапогом под зад. Кос-матый продавец, подпрыгивая, катился колобком. Дипломат с книжками он давно уже отбросил в сторону, кепку натянул чуть ли не на кончик своего отвисшего носа и, что называется, "делал ноги" через весь торговый Арбат. А Федя нёсся за ним вдогонку, держа кошки на весу, и злорадно ухал, когда Полосатый спотыкался, буксовал и бил поклоны о фонарные столбы.
          - Отда-ай кепку-у! - точно в пустую бочку, вкрадчиво и гулко гудел его хриплый бас. - Отда-ай вместе с головой, а то ху-уже будет!.. Мозги наружу выпущу-у-у...
          Но Полосатый не останавливался и голову в кепке с плеч не снимал. "Размечтался! Я что ему - привидение, что ли?" - мысленно возмущался он.
          Возле станции метро Смоленская Крюков сбавил шаг. Воспользовавшись этим, Полосатый рванул со всей мочи к дверям и, пока преследователь пристёгивал к запястью непослушную кошку, исчез на эскалаторе. Наладив механизм, Федя оглядел полутёмный вестибюль и, нигде не найдя своей жертвы, выругался лихо, по-монтёрски. Бабуся-контролёр уже разинула свою сигнализацию в попытке подобрать достойный ответ, но как только стальная Федькина лапа опустилась на её вязаный в сеточку берет, притихла и лязгнула зубами. Они уже так и не разжались, даже когда потом, в морге патологоанатом пытался разомкнуть их хирургическим скальпелем. Работая по следу, словно гончий пёс, Федя Крюков камнем бросился вниз по эскалатору. Полосатого уже и след простыл. Только приглядевшись, Крюков заметил на ступенях мокрую дорожку; она уходила всё дальше и дальше по станции, пока, наконец, не упёрлась в колонну, образовав перед ней золотистую лужу. Федя наклонился и вдохнул слабый запах страха, исходивший от этого крохотного озерца. Он торжествовал: поездов не было уже целых пять минут, а это значило, что пижон в кепке затаился где-то близко-близко... Федя начал медленно обходить колонну... Лужа перед ней разливалась всё шире и шире... Кошки на крюковских руках дрожали, чувствуя совсем рядом тёплую, пропитанную ужасом плоть. По станции волокся удшливый технический дым: глубоко в туннеле произошло замыкание. Не выдержав напряжения, Полосатый первым вырвался из-за колонны и пустился бегом на выход. Крюков щёлкнул за его спиной монтёрскими когтями и без шума и пыли продолжил погоню. Они выскочили оба под дождь. Полосатый ещё туже натянул на уши кепку, точно последнее своё спасение. Теперь она уже перестала выглядеть кепкой и больше походила на головной убор замурзанного бубнового валета. Точнее, забубённого.
          - Отдай кепку-у-у!.. - завывал Федя Крюков.
          - С головой не отдам!.. С головой не отдам!.. - истерически взвизгивал преследуемый, ловко уворачиваясь меж коммерческих палаток от железных Федькиных грабель.
          - Отдай, с-сволоч-чь!..
          Как бьющаяся о потолок муха, Полосатый заметался по углам. Опрокидывая звенящие банки из-под "Пепси", он тыкался в полутьме в забитые мусором урны, набивал себе яркие кровавые фингалы и по-прежнему ускользал от неумолимых крюковских кошек. Несколько нерусских челноков, курящих под проливным дождём, смеялись над двумя дураками, вздумавшими в такую погоду играть в кошки-мышки, да ещё перед входом в метро. Крюков заразительно хохотал. Мечущийся Полосатый нашёл, наконец, лазейку среди построек и упал в неё мокрым обвислым тюком. Что-то несло его в переулок, безлюдный и глухой, и он не мог остановить свои дурные ноги. Федька теснил его всё ближе и ближе к строительному подвальчику какого-то облупленного дома. Загнав продавца почти в раззявленные двери, встал перед ним, расставив ноги, и звякнул кошкой о кошку:
          - Ну вот и встретились, начальник! Ха! Ха! Ха! Что делать будем: бифштекс или строганину?
          Полосатый не крикнул и не застонал, а лишь заскрипел, видя перед собой выцветшие рыбьи бельма; на самом их дне барахталась Тусик, с перекошенным лицом хватающаяся за какие-то верёвки. Откуда-то дунул ветер. Шляпа слетела с головы Крюкова, выставив на обозрение абсолютно голый череп. Неполадки в шевелюре начались не сегодня и не вчера.: волосья лезли и лезли день за днём, как у больной собаки. К сорока пяти годам Федя совсем облетел. Только на затылке оставались ещё жёсткие тёмные лохмы. Не желая выглядеть БОМЖом, он ещё год назад сбрил остатки волос и теперь казался зловещим крючконосым упырём, растопырившим свои когтистые лапы.
          Как загипнотизированный кролик, Полосатый стоял, не пятясь, и глядел на бритую макушку. Федя поднял правую кошку и примеривался, куда удобнее ударить когтями. Полосатый сунул руку в потайной карман и сдавил там пальцами что-то пластмасовое. Тут же нестерпимо зажгло и защипало порезы на ладони. Подпрыгнув от боли, он выудил из кармана... перечницу. Ту самую, ни на что уже не годную, которую он давно уже готовился скормить на обед своему жадному помойному ведру. И сразу догадался: Тусик!.. А Крюков не торопился: он с любопытством следил за полосатовским лицом, прежде времени покрывшемся зелёными трупными пятнами.
          И тут до Полосатого дошло... Он схватил перечницу наперевес, как гранату, и начал исступлённо, щедро посыпать перцем лысую Федькину голову. Крюков отфыркивался, чихал, кошки его беспомощно зависли в воздухе и скребли пустоту. Пятясь, чухнутый наступил на крышку канализационного отверстия, заколебался на ней одиноким поплавком и, не в силах сопротивляться притяжению, рухнул в люк. Полосатый в охотничьей стойке замер на краю, прислушался и, не обнаружив внизу признаков жизни, с облегчением сплюнул в дыру под ногами. Стоя на крышке, он курил и покачивался. Из-под земли не доносилось ни звука.
          Потом Полосатый ехал домой и думал, как здорово получилось, что спасла его кособокая битая перечница. Вот только кепку ему уже не вернуть: падая в канализационный люк, этот чухнутый с кошками утащил её за собой. Но всё равно, Полосатый был счастлив: в кармане телепалась спасительница, помилованная хозяином; горло жгло от перечного дыма сигарет, а в голове всё ещё стоял лёгкий шальной гудёж. Это ничего, это пройдёт... Полосатый шёл почти вприпрыжку, и круглая мордель его расцветала буйным малиновым цветом.

6


          Двое рабочих в конце смены чистили ассенизатор. Тот, что покрупнее, - мощный лохматый громила рэкетирского вида - водил из стороны в сторону шлангом. Его напарник в грязном стёганом ватнике щёткой чистил обгаженные борта машины. Время от времени крупный говорил мелкому:
          - Ты с ума-то не сходи! Почистил чуток - и хватит ей! А то всю ночь тут прокукуем с этим дерьмовозом!
          - Да ты что, Протез, совсем без гармошки, что ли? А санинспекция, за ногу её да задницей об дорогу? - сдавленным от вони голосом отзывался приятель.
          Сзади к ним не спеша, осторожно, по-кошачьи приближался чухнутый. На голове его торчала хипповатая бордовая кепка. Обернувшись, Протез долго всматривался в темноту и вдруг оскалился:
          - Смотри, Жухлый, к нам Полосатый идёт! Кажись, с бутылкой...
          - Да ты что... - забурчал тот, - Полосатый маленький и толстый, как хот-дог! А этот вон какой длинный! И тощий: только что костями не гремит!
          Больше он ничего не успел добавить: вытянувшаяся из-за Протезовой спины кошка полоснула его от уха до уха. Захлёбываясь кровью, лимфой и собственными словами, Жухлый зарезанным помидором шмякнулся на асфальт. Его измученный нарзаном друг тихо икнул, когда тяжёлая когтистая лапа сгребла его за воротник, и в тишине, пропитанной душным вонизмом ассенизатора, раздался хриплый, булькающий шёпот:
          - Ку-ку, Гриня! Жуй опилки: Федя вернулся!

[К оглавлению]

<< К оглавлению