Снимок 1906 года

Райнер Мария Рильке

СТИХИ

Перевод с немецкого и французского Владимира Микушевича

[Назад]



ВОЗНЕСЕНИЕ ДЕВЫ МАРИИ

I

О елей, стремящийся всплывать,
голубая дымка над кадилом,
лютня, приближённая к светилам,
молоко земли, существовать

не могущее без неба, голос
царства, выплакавшего звезду,
золотая, как высокий колос,
чистая, как образ твой в пруду.

Если нам, глухим и оглушённым,
родники расслышать нелегко,
как тебя глазам неискушённым
видеть? Как в игольное ушко,

я в тебя мой долгий взор вперяю;
зрячему ты в небе не чета,
но когда я зренье потеряю,
мне вернут его твои цвета.


II

Платьями для горестей заочных
ты не обделила учениц,
но себя у чашечек цветочных
отняла и у небесных птиц.

Без тебя осиротели дети,
и коровье вымя, и сычуг;
меньше стало нежности на свете,
только небо стало больше вдруг.

Нежный плод земного совершенства,
ягода сладчайшая земли,
вкусом восхищённого блаженства
на земле ты нас не обдели.

Ты ушла, а мы остались. Встречи
не дождаться здесь нам всё равно;
подкрепи, утешь нас, как вино.
О виденьях быть не может речи.


ЭММАУС

Нет, не тогда, когда пошёл он с ними,
чтобы потом переступить порог
торжественней и непоколебимей,
чем возраст свой переступают в срок;
и не тогда, когда на стол в смущенье
накрыли, чувствуя знакомый взор,
при этом невозможно посещенье
такой и не такой, как до сих пор;
и даже не тогда, когда возлёг
он за столом по-прежнему с другими
и поднял хлеб изящными своими
руками, так далёк и не далёк
от них, но лишь тогда, когда благая
мощь потрясла собравшихся и вдруг,
им хлеб насущный снова предлагая,
раздвинула в пространстве тесный круг,
они узнали, молча содрогнулись
полусогнувшись, встали с двух сторон,
увидели: не исчезает он...
И за своею долей потянулись.


ВОСКРЕСЕНИЕ ЛАЗАРЯ

Требовали знаков тот и тот
так же, как и многие другие;
только ради Марфы и Марии,
убедить неверующий род,
тех, кто спрашивает при исходе
очевидном: разве мёртвый жив?
Он решился вопреки природе,
недозволенное совершив.
Возмущённый, острая смежила
боль глаза. Сдержать Он слёз не мог,
лишь спросил негромко: «Где могила?»,
а толпа глазела под шумок.
На могилу шёл Он, разъярённый
этою игрою бредовой,
будто можно в клети разорённой
распознать, кто мёртвый, кто живой;
но различье мнимое прилипло
к бренным существам, чья суть — пробел;
В ярости заговорил Он хрипло,
камень отодвинуть Он велел.
Кто-то крикнул, что смердит в могиле
труп четвертодневный, но вело
нечто высшей свойственное силе
в этот миг Его, и тяжело
поднялась рука (не поднималось
никогда так медленно крыло),
тяжело рука Его всплыла,
чтобы воздух солнечный потрогать,
поднялась и вытянулась в коготь;
вздрогнул Он: что, если все тела
вытащит, нет, высосет сосед
из могил разрозненных, но встало
лишь одно из тел, как будто мало
для него земли, но засчитала
жизнь его, настав за смертью вслед.


АНГЕЛУ

Мощный, тихий, на краю стоящий
светоч, отстранить готовый тьму
ночи; мы, напуганные спящей
тенью, льнём к подножью твоему.

Выход из потёмок нам неведом;
ты своё сияние вознёс
над непроходимым нашим бредом,
издали светящийся утёс.

Не до нас тебе, но ты над нами;
ясный, как безоблачная ночь
равноденствия, ты между днями;
и твоих границ не превозмочь.

Кто бы мог вдохнуть в твои глубины
нашу омрачающую смесь,
если всё таишь ты величины,
если в мелочах состав наш весь?

Трогает наш плач, не обвиняет;
разве что сквозь слёзы нам видней...
Пусть наша соблазняет,
сжалится ли кто-нибудь над ней?

Жалуюсь я, жалуюсь я, что ли?
В такт я деревяшками стучу.
Ангел, слышишь? Я кричу от боли.
Слышит кто-нибудь, как я кричу?

Или я сотряс напрасно воздух,
и меня не знает вечный свет?
Ангел, освети меня при звёздах,
потому что я схожу на нет.

Перевод с немецкого
Владимира Микушевича



САДЫ
(Vergers)

1

Моё ли сердце поёт
ангелы ли, вспоминая...
Мой голос или иная
музыка — этот взлёт?

И вот уже неизбежно,
хотя бы только что нем,
неколебимо, нежно
соединенье — с кем?

2

Лампа, друг мой ночной,
сердце моё — секрет
от тебя, но твой свет
над южною стороной;

Студенческая со мной
лампа, светоч родной,
и если мой взор не сладит
со страницей иной,

оплошность ангел изгладит.

3

Молча себя поздравь —
Ангел как весть благая...
Хлеб ему предлагая,
тихо скатерть расправь.

С тобою твой ужин грубый
разделит он в свой черёд
и пречистые губы
в простой стакан окунёт.

4

Не узнаёшь ли ты,
душу цветам открывая,
какова роковая
тяжесть пылкой мечты.

Кто созвездия вплёл
в смутные наши печали,
что бы не означали
звёзды, слишком тяжёл

гнёт нашей скорбной цели
для них; кто выдержит вес
крика, кроме постели
и стола (стол исчез).

5

Кто яблоко упрекает
в том, что оно привлекает?
Сладость в нём затаена
и опасность не одна

То, что яблоку подобно,
мраморное несъедобно,
и оно же, роковое,
всего хуже восковое.

6

Кто знает, как движет нами
невидимое, как нас
невидимый временами
обманывает отказ.

Смещается в безрассудстве
средоточие, тот
кто сердцем твоим слывёт:
великий магистр отсутствий.

7

Л а д о н ь

Мадам и мосье Вюлье

Ласковая ладонь,
постель, что звёздами смята,
лестница складок твоих
прямо в небо ведёт.

Ведом тебе гнёт
звёзд, чьё тело — огонь
и чьё сияние свято
среди светил других
в порыве, длящем полёт.

Стынут ладони... Где
отсутствующий вес
меди, признак небес,
присущий каждой звезде?

8

И в предпоследнем нужда
ещё говорит напрасно.
Мать-совесть! Зато прекрасно
последнее слово всегда.

Так предпочтя всем секретам
итоговый свой секрет,
вдруг убедишься, что в этом
ни капли горечи нет.

9

Если ты Бога воспел,
не жди от него ответа;
молчанье — Его примета,
влекущий тебя предел.

Немыслимое соседство...
Каждый из нас дрожит.
Ангельское наследство
нам не принадлежит.

10

Кентавр могучий, вот кто прав,
над временами проскакав:
когда среди первоначал
собою мир он увенчал.

А существо Гермафродита —
первичной цельности защита.
Найти бы в жизни без подлога
нам половину полубога.

11

Р о г   и з о б и л ь я

Высокочтимый рог!
Со всей щедротой вашей
вы клонитесь над чашей,
которая нам впрок.

Цветы, цветы, цветы,
чья участь — опадать,
чтоб для плодов создать
пространство чистоты.

Всё это без конца
нам сердце атакует,
которое тоскует
как многие сердца.

Так чудо углубил
ваш голос, рог чудесный,
как будто бы небесный
охотник затрубил.

12

Как хрупким веницейским
стеклом возлюблен хмель,
так хитростям житейским
твоя перечит цель;

так нежностью твоих
перстов уравновешен
восторг, что небезгрешен,
делимый на двоих.

13

Ф р а г м е н т   и з 
с л о н о в о й   к о с т и

Пастырь добрый в лучах.
Прозревают слепцы.
Острый остов овцы
у него на плечах;
пастырь добрый в лучах,
нет, в кости желтоватой;
Твоё пастбище свято,
хоть пасётся там прах,
а Ты длишься, Ты вечен
в невесёлых мирах
там, где корм обеспечен
на привычных пирах,
а покой бесконечен.

14

Г у л я ю щ а я   л е т о м

Ты видишь, как одна счастливица гуляет
и зависть в нас по временам вселяет?
На перекрёстке ей отвесил бы поклон
достойный кавалер, герой былых времён.

Под зонтиком изящно и небрежно
она перед альтернативой нежной
от света ускользнуть пытается, но тенью
опять освещена и рада освещенью.

Перевод с французского
Владимира Микушевича

[К оглавлению]

<< К оглавлению