Годы революционной активности

Олег Морозов

АНГЕЛЫ ПОЗНАЮЩИЕ

[Назад]



ЛОШАДИ

В Висячих садах Вавилона
гуляют лошади. Они
ловят кожей своею
блеск тягучей Луны.
Пятнадцатый лунный день.
Ведьмы шепчутся,
сатиры танцуют.
Лошади в бронзовой коже
меж античных статуй гуляют.
Чудо Света и лошади...
Тени, печаль и ужас.
Мы берём себе страх по наследству,
что нам боги приносят на Землю.
Это — лошади-тени
блестят, нагоняют страх
человеческим душам.
Мы спим и нам снятся кошмары.
Темнота. Только взгляд лошадиный,
внезапный, испуганный;
темнота и лучи луны,
поглощаемые кожей звериной.
Где-то ржание. Спят животные.
Лишь немногие ещё ходят
и глядят на луну,
что на небе висит
и взирает вниз,
на животных,
своим скорбным женским ликом.


* * *

Апокалипсис души. Поздний вечер.
В моём доме тёмный Дух прошёл смерчем.
А луна — словно монета мистерий,
но туда не открываются двери.

Только демоны и твари земные
в темноту глядят: спонтанные, злые...
Только с ними говорить бесполезно:
они любят кровожадные песни.

Если свет горит за окнами, значит
это демон на мистерию клянчит.
Только нету серебра. Ветер влажный.
Здесь режим теперь навечно бумажный.

16. 06. 97



ЯД

Падает ночь,
сражённая спелым рассветом,
тени растут.
Так: чудовище Левиафан,
поднимаясь со дна Океана, глотает
помрачённое солнце. Оно
застывает на небе, чтоб тени
разбудили того, кто спит.
Мрак порадует спящий разум.

14. 05. 96



СОВРАЩЕНИЕ АДЕПТА

Я — огромная гидра в холодном и тёмном просторе,
в гидрофитовых снах новичков у тантрических врат.
Моё красное око несёт несказанное горе
в инфернальных кошмарах, ведущих немедленно
                                                             в ад.
В окнах видит скелетов испуганный юный искатель,
ведь адептом Ужасного чтут его люди вокруг,
со звездою Акраб он родился в лучистом Асгарде,
но в земную обитель привлёк его мерзостный спрут.
«Ты мой друг, ты не знаешь холодный закон и
                                                                порядок:
если пал, то уж пал, и на самое ветхое дно».
Но ему — всё равно. Он боится, и этот осадок
станет резким толчком в постижении пагубных снов.
Но... возможно ли спать? Темноликая тварь у порога
жаждет пламенной страсти и гибели в жёсткой игре,
неуёмные ласки, присоски и слизь осьминога
побуждают адепта открыть потаённую дверь...

В мире клиппот он бродит, внимая неверной Авроре,
лжец и страж, фаталист, сатанинский безумный
                                                                  аббат.
Моё красное око несёт ему вечное горе
в инфернальных кошмарах, ведущих немедленно
                                                               в ад.

4. 03. 97



ОКРАИНА

Есть жёлтая печаль в фонарном океане
немыслимых глазниц Окраин Городских,
и в варикозных снах дорожных, где познанье,
как вечности печать миров совсем иных.

В подъездной пустоте и хлопаньи фрамуги —
есть первозданный ад и выход за предел.
В подвалах, где живут бездомные ворюги —
суровость и покой уставших грязных тел.

И в парках Городских, где холод без контроля
в ночные времена ест брошенных собак,
где процветает зло и расцветает горе, —
бездомный ужас для размеренных зевак.

Где инфантильный бог с венцом лавровым пляшет
на крыше, где легла зелёная звезда,
где ощутима боль, несотворима тяжесть
упавшая на грудь: огромная плита;

где нету «да» и «нет» в антенном безголосье —
червонна гладь взошла и застращала тьму,
где Маг вращает ось и катится за осью
наш серенький район. Район, где я умру. —

Здесь что-то будет. Здесь последняя минута
плывёт две тыщи лет над мутною водой
и лес стоит стеной, и кажется кому-то,
что вечен этот сон своею тишиной.


ИЗВЕЧНОЕ

Мой лик скукожился в замызганную фигу.
Во тьме горит приливами фонарь.
Астрально-инфернальный забулдыга
читает мне стихи, как пономарь.

Империя сомкнула больно зубы,
Эпоха в луже пьяная лежит.
Образовали хоровод суккубы
и с ними дядька ихий, Содомит.

Колёса ночи крутит адский валик,
за ним следит магистр Терион,
и смотрит изголодавшаяся Кали
на тех, кто будет Демоном прельщён.

Молчит район и темнотою дышит,
и тишина волынкою течёт,
и трётся валик о стальные крыши,
суккубов заплетает хоровод.

И вот — рассвет. Его паучьи ноги
просеменили быстро по домам.
Встают с кровати Гоги и Магоги,
целуют на прощанье своих дам.

А мне плевать на адские проклятья,
хоть в горле сотни рук скатали ком.
Я жду, когда придёт эпоха Сатья
и мир раздавит чистым сапогом.

26. 01. 97



ЯРМАРКА II

А ярмарка по-прежнему живёт.
Поёт кувшин и дерево летает
и горизонт, как роза, расцветает,
и радуга с луною слёзы льёт.

И день и ночь меняются местами.
Я понимаю этот поворот.
Рогатый Бафомет палит очами,
ведь ярмарка по-прежнему живёт.

16. 06. 97



ВЕСЕННЕЕ

Подвалы затоплены —
весна наступила,
панки высыпали
в тёплый двор.
Тянутся дни
однообразно,
лениво
под оглушительный
птичий хор.
Тает слоями
зимнее одеяло,
обнажая местами
кожу земли.
Что же, девчата,
со мною стало?
Что же стало,
чёрт побери!
Вяло встаю
и ложусь вяло.
Вяло работаю,
вяло хожу.
Что-то, девчата,
со мной стало...
Стало что-то,
вам доложу.
А если я
омерзительно чёкнусь?
А если я
помешаюсь тут же?
А если я
разобью все стёкла?!
Девушка,
милая,
спаси мою душу!
Девушка...
Нет, не слышит,
не знает,
не пробудилась она ото сна.
Скоро снег
повсеместно растает.
В городе — птичьи стаи.
Весна.

18. 02. 96



* * *

Я ленивый, я грубый и гадкий.
Существо моё — словно сон.
Обожаю красавиц сладких,
преимущественно чужих жён.
На спиртные напитки падкий,
вина всякие, коньяки...
Допиваю со дна осадки
и за пивом бегу с тоски.

А на кухне — пустой холодильник,
и пружинка сломалась в часах,
и ужасный монстр дебильный
мне ногой ударяет в пах;
наполняет огнём сосуды,
выворачивает кишки...
(Почитайте-ка на досуге
ещё раз «Москва-Петушки».)

18 ноября. Утро 1996 г.



АНАЛЬНЫЙ СЕКС

Олегу Фомину & К.Т.

Нет ничего прелестнее,
чем секс анальный в подъезде:
найти в темноте отверстие
и залабать на месте.

В подъезде давно заброшенном
обнять красивую крошку,
и говорить ей хорошее,
и приступить понарошку.

Девочка, девочка милая!
Вся, будто смерть, тоскливая.
Я ведь тебя не насилую:
в связь вступить агитирую.

Грязная, тёмная лестница.
Черти не знают чести.
Нет ничего прелестнее,
чем секс анальный в подъезде.


* * *

В небе холодном, колючем
чандала лысая глючит.
Нету на свете круче
этой суки певучей.
Она говорит о Боге
с позиции всех двуногих,
проникновенно о рае поёт,
всем, кому надо, задаром даёт...
Чандала лысая знает,
кто на неё наползает.


                     II

Но однажды я, внизу,
ангела поймал в грозу,
за решётку посадил.
Гадостей наговорил.
Музыку ему включал,
и она в ушах звучала,
пока он не закричал.

Я же — только хохотал.
С ангелом долго спорил,
и заводил ему COIL.
Поздно ночью мы крутили
Death in June и Psychic TV.
А когда заснул я, было,
чандала сошла с небес
и на небо отпустила
ангела, и тот исчез.

И теперь они вдвоём:
ангел падший и она.
Чандала и сатана
там, куда мы не войдём.


РЕШЕНИЕ

                                           I

Инкубация ночи в вечерние сумерки.
Созерцание неба в оконном квадратике.
Приходи ко мне в дождь, приходи ко мне с улицы.
Посмотри на мои расчудесные свастики.
Приходи ко мне с улицы, гость обязательный,
расскажу тебе злую историю, страшную.
Я немного поэт и немного писатель ты.
Заведу тебе песню пустую, протяжную.
Здесь — спокойствие сердца с пустою отвагою,
здесь сидит человек с безнадёжной бумагою,
ангел тихо сидит за прозрачными шторами,
утром громко кричат невесёлые вороны.
Этот дом, эта улица — это провинция.
Ходят люди с понурыми, жёлтыми лицами.
Здесь — безмерная тьма в суггестивном сознании.
Здесь не может вовне утвердиться познание.
Здесь дорога в безумие на ночь заказана.
Здесь весь мир похоронен в провинции разума.
Здесь паскудное зрелище, вечное тление.
Здесь Жоана Миро почитают за гения.
Здесь бегут на работу и девственно веселы,
напевая себе никудышную песенку,
распевая дурацкие пошлые шлягеры.
Место этим ублюдкам, конечно, в концлагере.

                                          II

Район атакуется толпами злых Немезид.
Мой внутренний голос ужасное мне говорит,
и чертит мембрана сознания чёрную нить,
и учит меня на чужом языке говорить.
Горячее лето, холодное дно января,
печальная осень, весеннее счастье, заря —
напрасно пытаются вечными в мире прослыть,
как мне — им погибнуть, как мне им — отныне
                                       не жить.
Здесь холод печальный в любую чумную жару,
здесь пахнет отчаяньем на самом широком пиру,
огромная гидра плетёт окаянную сеть,
среди удовольствия властно кривляется смерть
и пробует плоть человечью на ржавый зубок,
и недосягаем для нас всепрощающий Бог.

Гордись, обыватель! Опять на твоей стороне
Виктория-женщина. Снова, купаясь в вине,
интриги ведёшь и рисуешь нам «праведный» путь,
но путь этот — ложный, и не на что вовсе взглянуть.
В бесчинствах лукавых твоих непростительный смех.
Жена и работа, и поле для новых утех,
до самой кончины петляет смертельная нить,
и нет такой силы тебя чтобы остановить.

Ружьё моё, дай мне убить одного из паскуд,
который в карманы кладёт человеческий труд,
который — мертвец, но грызёт в свою славу живых,
который бы стал квинтэссенцией зол мировых.
Я буду спокоен и плавно нажму на курок,
и будет смотреть на меня всепрощающий Бог,
и через минуту свершит надо мною Свой Суд,
и может — убьют меня снова, и снова убьют...
Но кто-то ведь должен пожертвовать? Может, такой
мой путь на Земле.
И не отыскать мне другой.

18. 05. 97

[К оглавлению]

<< К оглавлению