У стен Рождественской церкви в Почепе 18.XI.94г.

Владимир Микушевич

ГОДЫ УЧЕНИЯ В.М.

[Назад]

ЕВРАЗИЙСКАЯ ПЕСНЬ

Олегу ФОМИНУ

Товарищ, верь: взойдёт она,
Звезда пленительного счастья.
А.С.ПУШКИН

          1

Выдох и вдох
выход и вход
куда?

к аду!

          2

Звезда
зев — зад

счастливая!

          3

вчера чрева
семь врат аз есмь
завтра!

          4

А поверь, Европа:
оазис азов
Азия

          5

Я Русь
Сурья

          6

А ритм
Митра

          7

Се лев
Велес

          8

А лев
Авель

          9

Евразия
верь
и я за

16. 11. 1997



ЛИЛИТ

Выставка Пикассо застигла Москву врасплох, 
словно и не было до сих пор ничего, кроме 
этого хищного мира, где храм — только домик 
в саду, где бог — акробат.

Выставки прорывались одна за другой. Местечковые 
молнии жестикулировали в стиле 
Марка Шагала. Осень глаза нам промыла своим 
говорящим дождём, чтобы мы обнаружили 
краски, необходимые для сотворения мира.

Глаза появились внезапно, так, что не поняли 
мы, наяву или на полотне, недосмотр билетёра 
или выходка сюрреалиста. Не только глаза, но 
и волосы, продолговатая плоть. Сердце бьётся, 
зеркало Божье. Адам, не при чём тут ребро.

Лилит не для всех. Для каждого порознь — Лилит.

Выйдешь с нею, и времени больше не будет. 
Больше не будет эпохи, только блюдо запретных 
плодов.

С нею не выйдешь. Её не заметишь в другой 
атмосфере. Нет на свете картин, кроме крыльев 
её расписных, от которых слезятся глаза, 
потому что сквозь слёзы, только сквозь слёзы 
увидишь бессмертную душу свою.

1967



СИНЕУС

Не лазурь: в можжевельнике щурятся синие камни.

Волчьи ягоды, липы медвежьи. Скрипит самострел 
стоеросовый: тень — тетива.
Стрелы хвойные. Кровь не капает. По ложбинам, 
по дуплам, по просекам — пасмурная синева.

Исподлобья громадное око, в которое смотрится 
каждая птица.
Неподвижный зрачок. Лупа мшистая. Нет: роговица.
В переводе с молвы на безмолвие справочник ясновидца.

Око, выпуклое, как парус при ветре, попутном навеки.
Золотыми прожилками — путь из варяг в греки.

Качка в копях заброшенных, и, словно в шкиперской рубке,
огонёк: синий дым, синий пепел покойницкой трубки.

Тлеет мох, тлеет лес, тлеет небо, дымится вода.
Тело тлеет. За тысячу вёрст целоваться приходят сюда.

Вправду наша земля велика и обильна. У губ и 
у хлеба особенный вкус,
если в Китеже, словно в Кижах, нам подмигивает Синеус.

Без Рублёва расписан языческий этот лесок.
Очи выпил Василию Тёмному здешний песок.

Ненасытная синь. Всероссийский подзол по колено.
Смерть на каждом шагу с воскресением одновременно.

24. 01. 70



ЧАС ЧАШИ

Мёртвый час чаши, когда в чарующей чаще 
мира сего воплощаются сны, соблазнительные, 
как всё мимолётное, ибо вечность уживается 
лишь с вечностью, и сон для апостола слаще, 
чем его сан, пока один в саду бодрствует Божий Сын.

Снится колесница, колобки-колёса, ось-колос;

Снится криница упоения нескудеющего, над 
коей кружат крины крылатые, опровергая 
кривопритворников;

Снится плетеница цветов неветшающих, чьи 
лепестки-буквы, из коих слагается сивиллино 
пророчество;

Снится вереница верных приверженцев от 
верховьев до последнего свершения, где каждый 
за каждого жертвует собой.

Снится багряница, в которую облекается 
государь, гость на земле, гасящий 
светильники прорицателей;

Снится власяница, проводница на небеса.

Снится цевница, целомудренная сестра сиринги, 
чью мелодию Сирин райский заглушил;
Снится блудница, чья нагота, 
в покаянье просияв, зажигает снега;

Снится денница: на восток лучник-луч.

Снится десница, протянутая утопающему в пустоте;

Снится гробница, в которой, как мумия, спелёнута смерть;

Снится граница, за которой земля, купленная за тридцать 
серебренников, пока сереет бессоница на дереве в петле...

А наяву оловяные оливы в саду и чаша, 
каждый глоток из которой — гвоздь.

Но остался бы лишь кровавый пот, когда бы минула 
чаша сия, ибо без неё человеческий род — сброд, 
а ради неё — гроздь.


ГОДЫ УЧЕНИЯ

Одинокого лыжника манит во тьму
Зимний заспанный лес, долговязый расстрига;
Голубиное небо в морозном дыму,
У меня на столе Голубиная книга.

Голубиная книга навек и на миг:
В этой жизни мгновеньем представлена вечность:
Между тем заглянула во множество книг
Озорница-душа, непоседа-беспечность.

Там, где в пыльных своих вековых облаках,
Словно дождь, паутина зимою и летом,
Эти книги, забытые на чердаках,
Пахли тмином, ромашкой и липовым цветом.

В этих книгах печатался свет через «ять»,
В начертаньи подобном не ведая мрака,
Так что после согласных легко воспринять
Нерушимое знаменье твёрдого знака.

В переплётах своих, духовитых, как мох,
Имена залегли чередой своенравной;
И встречалось мне там вездесущее «Бог»
И влекло меня буквой своею заглавной.

Череда заповедных насущных идей,
Партитура созвездий на бренном клавире;
Изо всех нескончаемых очередей
Эта очередь самая долгая в мире.

Я не мог разобрать, у кого что болит,
Помню только: зарплату приняв за расплату,
«Что есть истина?» — крикнул в пивной инвалид,
Фронтовик без награды, подобно Пилату.

На деревьях в ответ закричали грачи,
Возражая молчальникам неосторожным,
Потому что в посёлке пекли куличи,
И перечить не стоило книжкам безбожным.

Мне хотелось, как в сказке, орешек разгрызть,
Чтобы выбрать одну из бесчисленных истин,
Но такое желание — тоже корысть,
Если прав только тот, кто вполне бескорыстен.

В одиночестве легче дышалось весной,
Проходили быстрее весною недели;
Постепенно копился над крышами зной,
По ночам обветшалые дачи горели.

На Красковском обрыве цвели вечера,
И нередко сбывались дурные приметы,
Столько разных людей мне желало добра,
Что скорее вредили благие советы.

Хоть, согласно пословице, речь — серебро,
Всё равно серебро предпочтительней меди;
Между тем только медные деньги — добро
Там, где золотом славятся злые соседи.

Возражать прорицателям я не дерзал,
Пренебречь я боялся житейской наукой;
Этот мир на глазах у меня исчезал,
Неизведанный, но перечёркнутый скукой.

Нападала тогда на меня тошнота,
Как морская болезнь в мировом океане,
Потому что зияла вокруг пустота,
Призывая забыться в постыдной нирване.

И задать собираюсь последний вопрос,
Распознал я в безмолвии позднего лета
Излучение молниеносных волос
Вместо света и, может быть, вместо ответа.

И не зная добра и не ведая зла,
Ничего, кроме неба, не взяв на дорогу,
Заглянула в меня и спокойно вошла,
Как весеннее солнце к медведю в берлогу.


Оставалось одно только слово шепнуть,
И недаром звалась бы душа ученицей.
Если в этот наощупь заманчивый путь,
Отправляется тело ходячей гробницей.

Сокровенная гостья коснётся небес
И меня воскресит, просияв ненароком,
Потому что свободен лишь тот, кто воскрес
В этом сне затяжном, безнадёжно глубоком.

10 мая 1976



МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Моей жене ТАТЬЯНЕ

Кто поёт: лю`ли, лю`ли?
Неужели Люлли`?
Если мир — это улей,
Мёд вблизи и вдали;
Я коснулся земли
В раскалённом июле,
Когда липы цвели,
Стоя на карауле;
Мы цветов не спугнули
В золотистой пыли,
Где жужжали шмели,
И на мель намекнули
Облака-корабли;
В Гулистан мы пришли,
Говоря: гули-гули!
Уличили в прогуле
Голубей журавли;
С голубями вспорхнули
Наши души, но тли
С белых крыл не стряхнули;
Бесы крикнули: «Пли!»
При царе Вельзевуле;
Под огнём обрели
Мы друг друга в июле;
Не Люлли и не Луллий
Люльку изобрели;
Строя Божьи кремли,
Пчёлы нам присягнули.

24 июля 1989



РУССКИЙ ЦАРЬ

Как Церкви нет без алтаря,
Как нет без солнца небосвода,
Как нет державы без народа,
Так нет России без Царя.

Придут иные времена,
И наш преступный век минует;
Кто скажет «Нива» и «Вина»,
Тот Самодержца именует.

Так невзирая на вражду,
Сей бестелесный и телесный,
Как возвестил нам Царь Небесный,
Пребудет дондеже приду.

13. 11. 1994

[К оглавлению]

<< К оглавлению