Артур Крестовиковский

Из книги «ПЕСОЧНЫЙ СОБОР»

Cтихотворения в прозе

[Назад]



МЕТРОПОЛИТЕН


          Я стою под сводами своего черепа — в тени его готической славы. Глазная игла буравит заезженный диск пространства, как пропуск в светопекарню фрески с видами преисподней, где скачут и катятся каски, колёса и конские крупы. Баталия! Канонада и камни. Каскад водопада. Оскал. Эскалатор, текущий, как время. Экватор и полюс. О полые лики святых, что канули в супрематической бездне исчадия Митрополита. Полёт канделябра. Платформа. Дребезг, скрежет и лязг поездов. Мрак кафедральный. Стальной лабиринт. Паутина сверкающих рельсов. Квадрат.



БРОДЯГА С ВОКЗАЛА


           — Кто вы? — спросил я бродягу с разбитым лицом, подсевшего ко мне и попросившего у меня сигарету. — Я иконописец! — cказал он с достоинством алкоголика, и глаза его покрылись голубой блевотой. — Видит Бог, я готов заплатить хорошие деньги за вашу икону, если она мне понравится. — К сожалению, это невозможно, потому что моя Мамочка — терминатор, а я Самородок, но у меня нет средств к существованию и давайте не будем об этом говорить. — Как жалко, — посочувствовал я, притворившись невинным, — видит Бог, я хотел вам помочь, но я знаю, что в Новом Старообрядческом Храме требуются ико-нописцы. — Но Бог мой! Я Православный Реформации Никона! — заскрежетал он зубами, ударив себя кулаком в грудь, и со злости вскочил, словно Чёрт, с нагретого места. — Но постойте! Скажите, Чёрт — Православный или Католик? — Для меня все люди братья! — парировал он и, выплюнув мою сигарету, направился в город... — Прощайте, Маэстро, Бог в помощь вам, — выпалил я вдогонку, — и Бес в ребро!



ВОР В ЗАКОНЕ


           — Я полковник в отставке, — представился мне респектабельный господин с кожаным дипломатом. «Не пьян, но водкою разит...» — пронеслась в голове бессмертная стихотворная строчка. — Вы поэт? — спросил он после минутного разговора и, как бы угадывая ход моих мыслей, глотнул фешенебельной водки из импортной банки. — Нет! — сказал я от чистого сердца. — Философ? — Да нет же! Скажу вам больше! Я созерцатель! — Вы правы! Я тоже созерцатель, но стал им недавно.
          Прошло с четверть часа. Мы молчали и созерцали входивших и выходивших из метро людей. Полковнику это явно поднадоело, тем более, что с каждым глотком он всё больше походил на Сведенборга с касторкой. — Хотите водки? — предложил он от чистого сердца. — Спасибо, но мне нельзя! Для меня существует три табу: Женщины, Водка и Социологизированность. — Простите, а что значит «Со-со-лоцигизированность?» — Несоциологизированность, — поправил я новоиспечённого созерцателя, — безработица, когда человек не включён в систему общественных отношений. — Вы что! вор в законе? — удивился полковник, и глаза его застыли на мне, как два опорожнённых гранёных стакана. — Да, что-то в этом роде, если хотите! — вымолвил я с достоинством и восхищеньем. И тогда он от чистого сердца пожал мою честную руку.



МАРИНА ЦВЕТАЕВА


           Я трижды тебя целовал в уста. Но запомнился только первый поцелуй — единственный и холодный... О, опавшие листья молодого клёна! Восемь писем — восемь чёрных дроздов. Шесть из них у тебя на руках. Это два последних, которые я выкармливаю с руки и тебе никогда не отдам, если не получу от тебя маленькое вознаграждение.
          Снова ночь за окном, как мысли мои о тебе, бегущие по бумаге. Этим мыслям не будет конца, пока я дышу одним воздухом с тобой на земле. Ночь, бесконечная ночь, что ласковым тешит обманом и несёт одиноким печаль. Но легче ли ночь для влюблённых? Ах, друг за другом они лишь судьбу свою прячут. Ты знаешь, о чём я... Молчи! Молчи и скрывайся! Таи сокровенные мысли! Но знай, что я знаю... Ты любишь меня! О, как богат я в безумных стихах! Что хочешь, возьми. Вот глаза, полные грусти осенней, как два остывающих озера. Вот губы мои, как треснувший плод, знающий истину. Губы знали её! Губы знают её! Губы вымолчат всё до конца! Вот сердце, поднявшееся из преисподней по мёрзлым ступеням раскаянья и сожаленья к парадизу твоей души. Всё, всё возьми! но дай мне согласье... Решись! Я мог бы приехать и жить у тебя... Скажи только слово... Ничем не обижу тебя... Всё пойму и прощу...
          Но нашей помолвке не быть! Я знаю, что ты мне откажешь и знаю, что названа именем будет моим площадь старинного города, на которой воздвигнется памятник мне — ПАМЯТНИК ПОГИБШЕМУ ОТ ЛЮБВИ!



ВЫ ВИДИТЕ ТО ЧТО ВИДИТЕ


          Америка, Идол Свободы, намагниченный наслажденьями и безумьем удовлетворённых желаний, let my people go.
          Америка, твоё обнажённое сердце — Нью-Йорк — евангелие кубизма. Let my people go.
          Америка — мусорная школа, убившая создателя классической геометрии. Let my people go.
          Америка, чёрно-белая метрополия Поллока, let my people go.
          Америка — чувствительный мазок, как удар плетью. Let my people go.
           Америка, библия и торгашеский дух, let my people go.
          Америка, Великая Проститутка Мира, открывшая хорошие вина, добрые яства и прочие прелести, let my people go.
          Америка, заалтарная картина, наделенная показной театральностью, let my people go.
          Америка, чистая абстракция и фотография со вкусом «панк» ко всему, что блестит, let my people go.
          Америка, вырезающая дыры в своих пейзажах, на месте которых растут не деревья, а памятники деревьям с календарной листвой зеленеющих долларов в апогее секс-шоу, let my people go.
          Америка, обклеившая себя текстами оккультной литературы, let my people go.
          Америка, выжимающая из скуки повседневной жизни власть рок-н-ролла, let my people go.
          Америка, чёрный монах и адвокат дьявола, let my people go.



НА БАЗАРЕ РУЧНЫХ СМЕРТЕЙ


           Я изведал все смерти на свете. Но хочу умереть самой страшной из них — человеческой смертью. Магазин ручных смертей превратился в базар. Скалит зубы подарочный гранатомёт, словно конь, пробивший копытом череп троянца. Улыбается знаменитый фагот-удавленник в зебровидной пижаме с картинки «Плейбоя». Вместо лат и копья Дон Кихота лежит на прилавке одноразовый шприц и шипучий наркотик-луна.
           — Я изведал все смерти на свете, но хочу умереть самой страшной из них — человеческой смертью, — обратился я к продавцу ювелирных смертей — Сатане, торгававшему дынями, внутрь которых вмонтирован был часовой механизм. Осенняя пасть златозубого Джентльмена искривилась в усмешке: — Есть одна только смерть, которой вы жаждете... Смерть на Кресте! Но это постыдная и бесценная смерть. Есть лучшее средство! Мой именной пистолет! Копейка — цена... — Жизнь — бесценна! — сказал я, подняв из ближайшей мусорной кучи бесценный подарок — заржавленный крест.



ОСЕННИЙ ГОТИЧЕСКИЙ ЛИВЕНЬ

1


          Этот дождь, снявший краску с обветренных лиц узких улиц, трамваев, афиш, пешеходов. Этот дождь, шелестящий о стёкла и листья. Дождь, который вобрал в себя проповедь грома, раскаянья мессу, органный хорал. Дождь, повергающий в ужас короны соборов и кроны деревьев. Пусть ликует, глаголет и льёт серебро этот вечно длящийся дождь.

2


          Этот вечно длящийся дождь — ливень в ливрее осенней листвы, отлетающей, как душа, в багрянец.


           Истинно говорю — красота равна ужасу так же, как чувство любви желанию смерти.

3

Дождь и ливень в едином лице.

       В едином лице жёлтый ужас листвы.

       Любовь — бегущие строки в форме дождя.

       Плеть ливня подстёгивает воображение.

       Я грубо говорю себе — работай.

       Я царь — я раб — я червь — я бог!

       Но я не дворник на своём участке!

       Во градах ваших с улиц шумных я не сметаю
                                                                                            сор!

       Прокатилась карета дождя.

       Листья — платье любимой моей.

       Ливень — стальная метла.

[К оглавлению]

<< К оглавлению