ВИРШИ
ВИВЛИОФИКА



ЗАКРОМА

Владимир Микушевич. Отродье Кошки и Кобылы
К генеалогии М. Волошина и не только

Олег Фомин. О кельтизме и оккультизме
У.Б. Йейтс и Предания

Глеб Ситько. Николай Клюев: путь поэта-старообрядца
Старообрядец о старообрядце


ПЕРЕДОВИЦА
Владимир Карпец

ОТ ОТРОКОВ МАКОВИЦКИХ

       Николай (а если именовать точно — Никола) Клюев — не человек или, по крайней мере, не совсем человек. Что это значит? Еcли воспринимать слова поэтического текста буквально — а иначе их не стоит воспринимать вообще — то подтверждение такого на первый взгляд странного тезиса мы многажды обнаружим собственно в стихах Клюева, хотя бы и в виде обмолвок, оговорок, случайно вырвавшихся строк... Посол от медведя, потомок Китовраса — уже этого достанет, чтобы догадаться о многом.
       В средневековых сказаниях Руси Китоврас — странное существо, диво, именуемое сыном царя Давыда и Матери Сырой Земли. В некоторых изводах это первый, погибший младенец, рожденный Вирсавией, плод «сугубого греха» возлюбленного царя. Зачатие — первая и едва ли не главная (наряду со смертью) экзистенциальная проблема. Алхимик Михаил Сендивогий указывал, что дурное, греховное зачатие — и у людей, и у металлов — порождает диво (monstre). В этом случае, если применять это к Китоврасу, то Мать Земля — первоматерия — принимает зачатый плод и, пропустив чрез свои врата, преобразует в огромное «диво» великой силы и могущества. Да, это диво — своего рода «недосущество», но недосущество царского рода, наделенное изначальной царственной силой. В «Повести о Соломоне и Китоврасе» он брат царя-рачителя Премудрости. Именно Китоврас строит для Соломона Святая Святых Первого храма. Впраша же Соломон, которых людей еси ты. Человек ли еси ты или бес. Отвеща же человек он. Аз есмь человек живоущих под землею. И праша его царь, есть ли оу вас слнце и лоуна. Он же рече от запада вашего к нам въсходит слнце, а от встока вашего заходит. Егда убо оу вас день, тогда оу нас нощь. А егда оу вас нощь, тогда оу нас днь. (Полууст. Палея 1477 г.). Сказание о Китоврасе символически соответствует современным физическим представлениям об антивеществе, но также и теориям германской науки о «полой земле». Но этот же Китоврас — Коутур или Кутувр — присутствует и в эдемском раю, что нисколько не противоречит сакральной хронологии, развивающейся по законам вневременной, эонической причинности первообразов: виде Евва зверя велика имянем Коутур, и гоняше сыня ея Сифа да его изъест («Повесть о Евве», изданная в 1663 г. Н.Тихонравовым). На лицевых сводах русских и европейских летописей и хроник Китоврас изображался в виде кентавра — человекоконя, полконя (отсюда Полкан). Кентавр-Китоврас как проявление неукрощенного божественного-стихийного начала (стихийного по существу, но божественного по энергиям) таинственно присутствует в легендах о единственном истинно царском роде, появляясь и исчезая в реликвиях Руси-Сурьи, от франко-венедских королей троянского рода, считавших, что их предок — bestia Neptuni quinotavri similis (так, по крайней мере, повествует хроника Фредегара) до черниговских и тверских князей, изображавших Китовраса на гербах. Китовраса изображали в короне с царским жезлом в одной руке и с чашей в другой.
       Среди старообрядцев-поморов, из среды которых вышел Никола Клюев, были явные и тайные Рюриковичи — вспомним хотя бы знаменитых авторов «Поморских ответов» братьев Денисовых, князей Мышецких. Но Клюев утверждает, что он еще и потомок лапландского князя, Калевалов волхвующий внук... Впрочем, генеалогия в ее истинном смысле включает в себя не только (и не столько) наследие вещественного семени, но еще и пробуждение внутренних обителей микрокосма, тождественного макрокосму (по преп. Максиму Исповеднику), а, следовательно, и истории. Сказание об антихристе, датируемое ХV, прямо говорит об особом роде царей-нагомудрецов, отроков Маковицких. Из них-то в последние дни истории и выйдет на противостояние антихристу тезоименитый первоархангелу царь Михаил. Цари эти — Адамовы внуци, близ рая живущи. Любимый образ Клюева — дед. Потому-то

   Золотой пирог новоселий
   Испечет багряный Адам.

Или еще:
   Кто раз заглянул в ягеля моих глаз,
   В полесье ресниц и межбровья,
   Тот видел черты, где берестяный Спас
   Лобзает шафранного Браму,
   Где бабья слезинка, созвездием став,
   В Медину ведет караваны
   И солнце Таити — суропный калач
   Почило на пудожском блюде.

А единожды Клюев без обиняков опознает себя не более и не менее, как царем из Давыдова красного дома, призванного соединить архангельский говор с халдейским. Но не из тех же ли нагомудрецов и сам царь Давыд — светлоглазый и светловолосый, даже внешне отличный от прочих израильтян возлюбленный Божий?
       Давайте вдумаемся в совпадение — разумеется, не случайное — буквального и сокрытого смыслов последней цитированной клюевской строки. Конечно, русский север, архангельский край. Конечно, древняя Халдея… Но… Что такое архангельский говор? Это таинственный язык ангелов, язык птиц, и одновременно воинства, ведомого святым архистратигом Михаилом, воеводой последних времен. А халдейский? Обратим внимание на корень khld, kld, klt. Халдейский, колдовской, кельтийский — некоторые исследователи указывают на единый корень этих слов, кстати, близких и по значению. Что все это значит? Не прочтение ли молитвы святого Симеона Богоприимца — свет во откровение языком и славу людей твоих Исраиля?.. На самом деле, о чем бы мы ни говорили, будет все об одном — о Нем, о Царе царей.
       Разумеется, ничего не понимают те, кто отрицают глубочайшее Православие, Правоверие поэзии Клюева, кто изоборажает его «язычником», «хлыстом» и даже «сатанистом». Да, даже так, приходилось и такое слышать от одного из весьма известных «православных» моралистов наших, наследников Феофана Прокоповича. Оставим это последнее без ответа; что же до «хлыстов», то зададим вопрос — а существовали ли вообще хлысты как нечто вполне определенное, структурно оформленное или же речь может быть скорее о некоей особоей настроенности, духовно-душевном складе, вовсе не обязательно воплощенном в сектантстве, но неотъемлемо присутствующем в лоне нормальной ортодоксии? Не случайно «розыски» о хлыстах почти всегда оканчивались ничем. Не случайно и Василий Васильевич Розанов, очень близкий по внутреннему своему «умострою» к Клюеву, с присущей ему «розановщиной», то есть склонностью к предельному, до абсурда, заострению, оборонил как-то, что разница между хлыстами и монахами в том, что вторые получают от правительства ордена, а первые нет.
       Так кто же такой Клюев? Черты царственности очевидно ему присущи. По крайней мере, в своем малом мiре, поэтическом микрокосме, который всегда есть и макрокосм. Вспоминается Сирано де Бержерак, бытописатель «иного мiра», чье имя Эжен Канселье расшифровал как Cir en O, царь в нуле, подразумевая, что ноль тождествен бесконечности. В стихах, особенно после 1917 года, Клюев создал очевидные очертания Империи Конца, последнего преддверия Царства Небесного в истории. Он знал, что

   В русском коробе, в эллинской вазе,
   Брезжат сполохи, полюсный щит,
   И сапфир самоедского князя
   На халдейском тюрбане горит.

И еще:

   Все племена в едином слиты:
   Алжир, оранжевый Бомбей
   В кисете дедовском зашиты
   До золотых, воскресных дней.

       Но самое главное не в этом. Главное в том, что этот преображенный мip вовсе не отделен от нас временной преградой, и, собственно, разговор об истории здесь условен, как условно, а, точнее, иллюзорно само время, неотъемлемый спутник и двойник смерти. Ибо

   На дне всех мiров, океанов и гор
   Цветет, как душа,
                           адамантовый бор, —
   Дорога к нему, с Соловков на Тибет,
   Чрез сердце избы, где кончается свет,
   Где бабкина пряжа — пришельцу веха:
   Нырни в веретнеце, и нитка-леха
   Тебя поведет в Золотую Орду,
   Где Ангелы варят из радуг еду.

Заметим, что в этих стихах вообще нет ничего «своего» (в человеческом смысле), ничего «оригинального». Это просто восточно-православное исповедание, или, если угодно, исихазм. На самом деле, даже прямая отсылка к одному из отцов-исихастов, святому Григорию Синаиту: Рай соугуб есть чювствены и мысленный, сиречь, иже в Едеме и благодатный. Есть оубо иже в Едеме, место высоко зело. Яко быти третие и части до небесе, яко же споведавшеи глаголют. Всяческыми сады благовоннешими насажден от Бога. Ни съврьшене оубо ес нетленьн, ниже пакы всяческы тленьн, но посред тле и нетленна сътвореъ, яко быти приисплънену плоды и цвьтящу, цветы и зеленаа и зрелая овощия имущоу выноу съчиновающаа бо древеса и съвершенные плоды на землю падающе, персть благовонна бывают, а не тлею смръдят яко же мирстии садове, се же бывает от многаго изрядьства и освященна иже присно находящое тамо благодати. Тем же проходя посред иже того повеленныи напаати выноу Океан река, исходащиа от него, и на четыре начала разделяющися, персть же и садовы падшая, индианом и ефиопляном них текыи приносит и дает. Прегражден сыи при нивах их изливается, Фисон купно и Гион дондеже пакы разделятся, ов ливанскую, ов же египетьскую страноу напаающе (из Акростихических глав). Впрочем, это умозрение некими нитями связано с древнейшим раннехристианским памятником, признанным впроследствии апокрифическим, — Евангелием от Фомы: Но Царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его. В другом апокрифе — «Вопросы Иоанна Богослова Господу на Горе Фаворстей» это звучит так: Открыется рай, и будет все земле раимь. И если в апокрифах «райское» видение заострено до предела, до чрезмерной материализации, то в абсолютно ортодоксальных творениях исихастов подчеркивается эоническая природа рая — ни съвершене оубо ес нетльн, ниже пакы всячьскы тленьн. На ней же настаивает и автор Послания о рае ХV в. тверскому епискому Феодору Доброму — архиепископ новгородский Василий Калика; основной мотив Послания — повсюдуприсутствие рая, отверзаемого духовным, умным взором.
       Западное же христианство уже с блаженного Августина (у которого самого, правда, еще нет явного разрыва с Востоком) настаивает на противоположности земного мipa райскому, града земного граду небесному, соотнося последний лишь со свершением истории в линейном, однонаправленном времени, имеющем единственное и абсолютное измерение. Причем свершение истории и снисхождение (а не отворение) рая в этом линейном времени для западного христианства связано с одной ислючительной точной пространства — земным Иерусалимом. Крайнее вырождение западного профетизма — лжепророчества Нострадамуса, завязанные ислючительно «ближневосточным узлом». В то же время для восточного Православия Иеросалимом является всякий алтарь храма и даже шире — любая пространственная точка в ея глубинном измерении. Изменение в Символе веры Егоже Царствию несть конца на не будет конца в ходе церковной реформы ХVII века на самом деле означало отворение времени вместо отворения рая. И хотя сам лично Патриарх Никон был все еще привержен идее Рая мысленного (так называется написанная им сами книга житий и поучений), хотя и строил свой Новый Иерусалим как образ этого рая, произведенные при нем перемены богослужения имели катастрофичесмкие последствия — на самом деле именно через них Россия перестала быть «градом ограждения» и фактически уже тогда стала частью «мирового сообщества», конвенционально объединенного идеей линейной, прогрессивно развивающейся истории. Все остальное было только следствием — вплоть до распада русского пространства в 1991 году. «Мiр держится на закрепках литургических», — писал о. Павел Флоренский. Невозможно так просто отвязаться от мысли о том, что отъятие Удерживающего, о котором святой апостол Павел говорит во Втором Послании к Солунянам, произошло именно тогда и именно в связи с этим изменением, по сравнению с которым все остальные «новины» были не так уж и страшны. На волю было выпущено время, а власть Российских Императоров, которую чаще всего отождествляют с «удерживающим», на самом деле закономерно «отвалилась» два с половиной века спустя, хотя и просияла в мученическом венце последнего ея носителя. А через 74 года рассыпалось и пространство. Время победило.
       Не удивительно, что события 1917 года — причем, конечно, не февральские, а именно октябрьские, были встречены Клюевым (а, может быть, и «наволхвованы» им) как отворение рая и сбрасывание времени вместе с его князем в «езеро огненное». Конец петербургской России он видел как конец «России» вообще и начало «Руси», Руси дораскольной, но только уже не в качестве «града ограждения», а раскрывающейся всему мipy, прежде всего народам Востока. Об этом много и хорошо сказано в статье о Клюеве Александра Дугина «Параллельная Родина» (см. его книгу «Тамплиеры пролетариата», М., 1997), и мы не будем здесь повторять положений этой статьи, которые в целом разделяем, дабы не быть обвиненными болезненно реагирующим на подобные вещи автором в плагиате. Отметим лишь некоторые обстоятельства, о которых у Дугина не сказано.
       В знаменитом стихотворении 1918 года о Ленине со строкой о «Поморских ответах» есть финальные строфы, которые всегда нарочито игнорировало как советское, что понятно, литературоведение, так и антисоветское, что, впрочем, так же понятно:

   Спросить бы у тучки, у звезд,
   У зорь, что румянят ракиты...
   Зловещ и пустынен погост,
   Где царские бармы зарыты.

   Их ворон-судьба стережет
   В глухих преисподних могилах...
   О чем же толкует народ
   В напевах татарско-унылых?

Революция оказывается абсолютной полночью, точкой nigredo, точкой чернее черной черни. «Нужна жертва, и этой жертвой буду я», — записывал в дневнике Царь-Мученик. В алхимической символике стадию nigredo, умерщвления и согнивания нашего меркурия сопровождает ворон. Как правило, он сидит на гробе. Но сидит для того, чтобы Царственный младенец воскрес и многажды, потенциально до бесконечности, преумножил свое царство! Красному знамени большевиков (красный цвет — цвет воскресения) они сами не соответствовали, в то время как анархисты с их черным флагом и мертвой головой на нем были единственно адекватны «исторической полуночи».
Однако клюевское восприятие революции оказывается по ту сторону и марксизма и анархизма. Он пишет вообще не о том.

   Браду морскую, волосья мира
   Коммуна-пряха спрядает в нить.

Речь, конечно же, идет о древнейшем роде «царей-мореплавателей» (Ж.Робен), длинноволосых «царей от моря», «the Long-haired Kings» (J.M.Wallace-Hadrill). Это и есть «род Китовраса», одним из важнейших геральдических обозначений коего был медведь. Некоторые исследования (и не только наши) приводят к обнаружению того, что наш Рюрик происходил от них же. Но этот истинно царский род, восходящий, по одной линии к троянским царям, по другой — к раннехристианской общине — через Иосифа Аримафейского — и оказывается историческим, земным проявлением рода «царей Маковицких»: в той же «Повести об антихристе» Иосиф Аримафейский именуется Иосией Маковицким. Значит, во имя воскресения этого рода принес себя в жертву последний российский Император!
       Знал ли все это Никола Клюев? Несомненно, знал, как и многое иное, о чем знало русское Поморье. Потому и был «послом от медведя», с которым может быть отождествлен и геноновский «Царь Мipa», он же пресвитер Иоанн, он же Иоанн Богослов, «над царями царь, над попами поп».

   Борони, Иван волосатый,
   Берестяный семиглаз...
   Туркестан караваном ваты
   Посетил глухой Арзамас.

Арзамас как точка священной географии Руси появляется у Клюева довольно часто, как, между прочим, и Саров (Арзамасского уезда), и Афон. Это значит, что он, по крайней мере после 1917 года, уже проявляет себя не как «чистый старообрядец», а как своеобразный «единоверец», певец единого Древлеправославия, провозвестник единства. В чисто церковной среде таким был новомученик Андрей, князь Ухтомский, кстати, официальный прямой потомок Рюрика.
       И все-таки обратимся к статье А.Дугина:
       «То, что "не уместилось" в большевизме в случае личного и творческого пути Клюева, предельно прозрачно. Большевики на официозном уровне воспринимали свой приход как очередной шаг вперед, а, следовательно, оправдывали и предыдущий "буржуазный" этап в сравнении с феодальным. Конечно, в оценке Энгельсом и Марксом феодализма в сравнении с капитализмом сквозит почти откровенная симпатия. Но на урове рационального дискурса марксизма это выражено не достаточно ясно, и даже, скорее, утверждается однонаправленная поступательность исторического процесса; а это входит в разрез с традиционным мировоззрением, основанным на идее циклического времени».
       Добавим от себя: можно сколь угодно провозглашать борьбу с буржуазным Западом, воссоздавать московский тягловый строй, созидая «град ограждения» — если при этом менять сакральный юлианский календарь на западный григорианский (вполне в духе церковных реформ ХVII в., дабы «вписаться» в «общеисторический процесс», игнорируя неоспоримый факт собственного ритма каждой цивилизации) — все усилия будут тщетны. Революцию по старцу Филофею, которая была неизбежна, подменили революцией по Марксу. Политически истинной, действительно русской революцией была бы встреча монархии и рабоче-крестьянского, даже социалистического движения (по Конст.Леонтьеву), экклезиологически — восстановление дораскольного единства Русской Церкви (по епископу Андрею). В этом случае Красное знамя Советов стало бы Красным стягом Куликова поля. Но этого не произошло, прежде всего, по двум причинам — буржуазно-чиновничьей опоры исторической формы монархии и господства марксизма в рабочем движении.
       «Трагедия Клюева — свидетельство того тончайшего процесса, который завязал в далекие 20-е превопричины краха Москвы в наши 90-е» (А.Дугин). «Великое Делание» не удалось, как не удалось оно в свое время у долгие годы пытавшегося работать у атанора первого русского масона Ивана Перфильевича Елагина...
       Замечательно при этом, что Клюев находит в совершающемся следы совершения «работы», преследующей по видимости очень похожие, но на самом деле совершенно противоположные цели.

   Незабудки в крови малютки,
   На лесной сосновой тропе
   Багровеют целые сутки,
   Как роса на житном снопе.

   В Заонежье, в узорных Кижах,
   Где рублевский нетленный сад,
   Стальноклювый гость из Парижа
   Совершает черный обряд.

Здесь очень важно не только точное указание на происхождение «гостя» — «из Парижа», но и присутствие того же алхимического ворона («стальноклювый» — сталь, Acier также алхимический термин субстанции, отворяющей первоматерию), что и в строках о царских бармах. «Гость», по-видимому, делает то же (или по видимости то же) самое, а, следовательно, «кровь малютки» есть также ключ к неким «царским бармам», некое отношение к хранению которых имеет «гость». Это та же чаша Китовраса, но только наоборот. То, что свержение Бурбонов в ХVIII веке во Франции и Романовых в начале ХХ века в России было окрашено в республиканско-демократические тона, лишь для «внешних», сегодня более чем очевидно. Но почему именно «из Парижа»? Если речь идет о масонах, как это может представляться на первый взгляд, то в одинаковой степени можно говорить и о Лондоне, и об Амстердаме, и тем более о Нью-Йорке. Но тема «масонского» (или «жидо-масонского») заговора вообще не интересовала Клюева, а, следовательно, речь здесь идет о чем-то ином, и причем вполне определенном, совершенно конкретном. Интересующихся данным вопросом за более подробными разъяснениями отсылаем в главе из нашей работы «Русь Мipoвеева» под названием «Священная загадка» или священная тайна? (на сайте http://www.metacultura.ru ж. «Волшебная гора»). Суть в следующем. После каролингской узурпации VII-VIII веков и утверждения римо-католицизма в Европе (прежде всего, в государстве франков), представители группы аристократических родов, которые французский исследователь Александр де Даннан определяет как «черные роды», а мы объединяем под именем «мелюзинитов», выдали себя за неследников «первой расы» королей (тех самых, «длинноволосых», о которых здесь уже шла речь) и в борьбе за власть окончательно встали на службу «тайне беззакония». Именно с этой линией «парижского оккультизма» связана эзотерико-политическая идея о «Великом Монархе Европы», которого, по нашему предположению, можно отождествить с лжепророком Апокалисиса. Именно эти роды стояли за эзотерико-политическим «Орденом Приората Сиона», рекламе которого посвящена известная, содержащая много ценной информации, но в целом кощунственная книга трех английских авторов. По нашему мнению — это следует подчеркнуть сугубо — наследие действительно истинного царского рода этими кругами лишь узурпировано и деятельность их по существу всегда находилась в том же русле, что и деятельность Каролингов и Ватикана. Впрочем, и совершение «гостем из Парижа» «черного обряда» в «полночь русской истории» не может не быть попущено Промыслом, если

   Истекли кровавые сроки
   На всемирных тяжких часах —

из того же стихотворения; отсюда вытекает двойная роль «ворона». Но это уже иная тема.
       Если же говорить о Клюеве, то легко может возникнуть вопросов — откуда все это было ему известно? И окажется, что «человеческого» ответа на этот вопрос нет и быть не может. Историк и литературовед будут искать его в его юности, в годах пребывания в среде старообрядческих начетчиков, книжная образованность которых неизмеримо превышает привычные представления, и это будет верно. Но только отчасти. Обращает на себя внимание настойчивая систематичность касания поэтом самых ключевых метаисторических вопросов — это означает, что речь идет не о книжном пересказе, но и не о поэтических озареняих. Речь идет о послании. От кого? Клюев сам ответил на этот вопрос — «от медведя».
       Следует хотя бы в самых общих чертах сказать и о такой стороне «проблемы Клюева», как о представляющемся, мягко говоря, спорным клюевском эротизме. При этом одни этот эротизм ставят поэту в вину, другие — в заслугу. Неправы и те, и другие. Точнее, их правота (или неправота, что одно и то же) «человеческая, слишком человеческая».
Чаще всего ссылаются на отношение Клюева к Есенину и особенно на поэму «Плач о Есенине». Но дело все в том, что клюевская любовь (какой бы она ни была) лишь представляется человеческой любовью. В ней нет человеческого — а, следовательно, и чувственно-порочного; она засмертна.

   С тобою бы лечь во честной гроб,
   Во желты пески, да не с веревкой
                                           на шее!..
   Быль или небыль то, что
                                            у русских троп
   Вырастают цветы твоих глаз синие?

Вспомним, кстати, незабудки в крови малютки...
       В той реальности, которой всецело принадлежит Клюев, вообще трудно, если не невозможно, говорить о поле в здешнем, земном, человеческом измерении, хотя и в ней, по-видимому, есть существа по естеству «четные» и «нечетные». Клюев, быть может, имеет некое отношение к «нечетности», но какое именно — остается его тайной и не нам здесь о том рассуждать. Некий намек на малое-малое приближение к разгадке, впрочем, оставил сам Клюев:

   По Заонежью бродят сказки,
   Что я женат на Красоте

   Что у меня в суставе — утка,
   А в утке — песня-яйцо...
   Слилась с кометой незабудка
                                                     (sic! — В.К.)
   В бракоискусное кольцо.

Речь здесь о «внутренней жене», обретаемой только аскетами. Это женственная природа душа, к которой взывал преподобный Андрей Критский: «Душе моя, душе моя, востани, что спиши?» Она, эта «внутренняя жена» и диктует поэтические строки, подобные строкам о Есенине. Поэзия всегда в известном смысле женственна, сапфична — даже тогда, когда простодушный «автор» об этом ничего не подозревает. Но о Клюеве этого не скажешь — он более чем знает все, о чем пишет. В случае Клюева можно говорить лишь об «ином эросе», почти невозможно о поле и совершенно невозможно, недопустимо — о «сексе». Нечто подобное, впрочем, возможно, имело место у Григория Распутина (не случайна его родовая фамилия — Новых): человеческому взору мерещится, «мстится» то, чего нет, но что своим «несуществованием» неким образом намекает на засмертную, нечеловеческую целостность.

   Брачная пляска — полет корабля
   В лунь и агат, где Христова земля.

Это она, та самая пляска Давыдова перед скинией...
       Все сказанное лишь приближение к прочтению клюевского послания. Оно — по ту сторону поэзии, по ту сторону истории. Оно — из глубин нашего «внутреннего Поморья», «внутреннего Заволжья», «внутреннего Севера».
       Клюев — «наше все».

Олег Фомин

«НАПОЛНЕННАЯ СВЕТОМ СТРАНА»

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА

       Паустовский как-то выразился в том смысле, что «по мнению некоторых критиков, большая доза природы является смертным грехом, чуть ли не уходом писателя в природу от действительности. Всё это в лучшем случае схоластика, а в худшем — мракобесие. Даже ребёнку ясно, что чувство природы — одна из основ патриотизма». Вся жизнь Михаила Михайловича Пришвина оказалась обретением и вынашиванием, как он сам писал, «динамического чувства родины». Природа, по Пришвину, второе «я», зеркало человека, но не отдельной личности, а Всечеловека. И движение к этому «я» — движение «поэта в душе» «к небывалому из тёмной утробы в страну вечного света». Такой путь во многом соответствует пониманию подвига в Русском Православии, смысл которого в обретении своей Небесной Родины, той Небесной России, что в упор не видит «гордый взор иноплеменный».
       Пришвин писал: «Из первого класса елецкой гимназии я пробовал убежать на лодке по Быстрой Сосне в Тихий Дон и дальше куда-то в неведомую страну, и это движение стало моей природой, слилось с тем, что мы вообще называем природой, и до сих пор со всем своим народом я движусь в небывалый нигде мир, в наполненную светом страну, называемую советской социалистической родиной». Эти ясные, но в тоже время загадочные слова сообщают нам о внутреннем видении Пришвиным простора, о его мышлении пространством, являющимся как правда, правда подлинной свободы. Враги России сегодня идут страшной войной именно на русскую правду, на правду, которая, согласно Пришвину, «в уме и сердце человека». Вспомните, Кого Православие называет «Солнцем Правды», а кого «отцом лжи» — и всё сразу станет на свои места. Такое сближение может показаться натяжкой, но Пришвин так часто к нему возвращается, что начинаешь думать о закономерности. В повести-сказке «Корабельная чаща» он пишет: «А вот у Белинского сказано, что правда всего нашего дела должна перейти в слово. И это новое слово укажет всему миру новый путь». Но это ведь почти цитата из Евангелия от Иоанна, называющего Христа — Словом! И у кого?! У социал-демократа Белинского. Конечно, Пришвин в данном случае говорит об идее социальной справедливости. Но именно это и подтверждает глубинное, а не внешнее (которое налицо) тождество Православия и социализма. И в таком случае становится ясно как день, что эрефовские либералы всего лишь узурпировали Православие в рекламных целях.

ТОЧКИ ОТСЧЁТА

       Михаил Михайлович Пришвин родился в небольшом купеческом имении Хрущёво (неподалёку от города Ельца) 23 января 1873 года. Мать будущего писателя в сорок лет овдовела и ей пришлось ой как нелегко: пять детей на руках, нужно рассчитаться с кредиторами покойного мужа, отдать сына в гимназию...
       В те годы, описаные в романе «Кащеева цепь», всё ещё ходили предания о Беловодье — этом несбыточном, надрывном чаянии русского духа, — о Золотых Горах, о прекрасной волшебной Азии, куда маленький Миша решает уплыть на лодке с товарищами. Вскоре их, однако, поймали: «Поехал в Азию, а приехал в гимназию». Кстати, учителем географии в той гимназии был не кто иной, как Василий Васильевич Розанов, к которому поначалу юный Пришвин испытывал недюжинную симпатию, а впоследствии ему же и нахамил, за что был отчислен...
       Проходят годы, Пришвин учится на агронома в рижском политехническом институте, увлекается марксизмом. Однако в 1897 году по доносу провокатора его арестовывают и сажают в тюрьму, где он проводит около года. О продолжении учёбы в России не может идти и речи, он едет за границу, в Лейпциг, где и завершает своё образование. Вернувшись на родину, Пришвин работает в вегетационной лаборатории. В это же время он пишет книги по практической агрономии, публикует в газетах информационные заметки. В детском журнале «Родник» печатается его первый рассказ — «Сашок».
       И вдруг, неожиданно, летом 1906 года Пришвин едет в Карелию, где откровение природы изменяет его жизнь на всю жизнь. С этого момента он начинается как писатель. Результатом поездки становится очерк «В краю непуганных птиц», который был с восторгом воспринят тогдашней публикой. Что это: игра случая? или закономерность судьбы? Позже Пришвин напишет о поездке в Выговский край: «по правилам этнографии, преподанным мне академиком Шахматовым, я должен был описывать и жизнь сказителей, от которых я брал сказки». Сама жизнь сделала его писателем из невозможности, неумения писать сухим казённым языком науки. Но кто сказал, что наука пострадала от этого? «Основным моим литературным жанром является своеобразный очерк, в котором поэзия имеет служебное назначение», — напишет он впоследствии. Таким образом, наука и поэтическое видение мира сходятся здесь в одно целое — почти по заветам Башляра, который впоследствии будет цитировать Пришвина. Знал, что цитировать.

ОТ ЦЕНТРА К ПЕРИФЕРИИ

       Предания ведают, что помимо «эвклидовой», профанной географии существует ещё география священная, иначе говоря, подлинная география. Чуткий человек в течении всей своей жизни неоднократно так или иначе сталкивается с этой реальностью. Особенно часто — в детстве. Какое-то невзрачное место вдруг становилось «твоим». «Твои» ручей, подлесок, тропинка, болотце, дерево. И шире — деревня, край, страна. Ещё шире — родина, её ощущение, казалось бы, алогическое. Но тот, кто незнаком с ощущением внутренней географии, внутренней родины — тот уже не человек, тот уже мертвец давно. И эта внутренняя география не содержится ни в одном из доступных атласов. Топонимия вещего пришвинского леса знает волшебные слова: «лама», «елань», «рада», «палестинка». А знание этих тайных слов предполагает паломничество к ним, внутреннее паломничество. Пришвин, составляя план книги «Моя родина» писал: «Русские люди всегда что-то прибавляли к своей физической родине. Упорно двигались на восток — в какую-то Даурию, в какие-то Золотые Горы, на какие-то Белые Воды. И это смутное движение в неведомую страну потом вошло в определённые географические границы, и в этих границах стали рождаться новые люди с их новым стремлением дальше идти не только в пространстве, но особенно во времени». Что поделаешь? забыли.., мельчать стал человек.
       Пришвин, что называется, жил «по велению своего сердца» (слова Паустовского). Поэтому неслучайно его понимание искусства как поведения. В такой ситуации каждая книга пишется жизнью, кровью, душой. Пришвин не просто писатель. Его работа — работа со своим сердцем, где нет непреодолимого раздела между явным и неявным, существующим и несуществующим, человеком и «зеркалом человека» — природой. Не случайно впоследствии он о своём внутреннем делании напишет: «Так я с этого начал в сказках правду искать, и у меня это дело бойко пошло...» Подобную работу со своей душой осуществлял поэт Николай Клюев, с которым Пришвин встречался в Петербурге в 1908-1909 годах. Отличие разве что в том, что Клюев («пророк секретной России», по словам Дугина) в большей степени тяготел к чистому, тогда как Пришвин — к опосредованному религиозному опыту. Одним словом, здесь мы подходим к тому, что молодой писатель-революционер Алексей Цветков именует «невербальной биографией», то есть жизнью несказанного внутри человека, переживающего нечто такое, что больше никому недоступно. Одни в такой ситуации становятся революционерами, другие — созерцателями-оперативниками. Но в обоих случаях — исток общий. Более того — общая цель, та самая «наполненная светом страна».
       Внутреннее паломничество чаще всего не претворяется в жизнь. Это наши грёзы, таинственные восторги, исполненные благоуханного сияния мечты, где Dame Nature — всегда соучастница живого процесса. Другое дело, когда этот сердечный путь воплощается в события, облекается в плоть реального путешествия. И тогда одно паломничество совпадает с другим. И Пришвин пускается в это паломничество. Его притягивают исключительно «положительные» направления: Север и Восток. Пришвина привлекает и Канада, но Канада индейская, это для него не Запад, но как бы Восток за Дальним Востоком. Он перелагает на русский язык книгу писателя-индейца Серой Совы (Вэша Куоннезин), хранителя бобрового заповедника в Канаде. Путешествия Пришвина на Север и Восток это путешествия от центра (Центральной России) к периферии, но как бы и к священным Полюсам: Полюсу, где Солнце летом не заходит за горизонт и Полюсу, где Солнце восходит из-за горизонта. Плодом первого путешествия становится «Путь колобка» (Русский Север, Карелия), а второго — очерки «Адам и Ева», «Чёрный араб» (Казахстан) и «Женьшень» (Уссурийский край). В обоих случаях с ним происходят загадочные события. На Севере его принимают за генерала, члена государственной думы, на Востоке — за Чёрного араба, возвращающегося из паломничества в Мекку. Причём в последнем случае он сам даёт повод к возникновению этого мифа. На Дальнем Востоке Пришвин знакомится со странным отшельником-китайцем Лувеном — не то целителем, не то охотником. Лувен открывает ему тайну женьшеня, корня жизни. И, подобно тому как Вася Весёлкин из «Корабельной чащи» годами ждёт «свершения правильной формы» своей ёлочки — Пришвин годами ждёт выроста своего женьшеня, который есть нечто большее, чем просто женьшень. Иначе стоило ли впустую время тратить?

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

       Дойдя до пределов своей евразийской родины, Пришвин приступает ко внутреннему возвращению — в Центральную Россию. Символически это можно обозначить через формулу Екклезиаста: «время собирать камни». Он собирает то, что было рассеяно по дороге на периферию, которая в свою очередь тоже мыслилась как Полюс. Смысл такого движения в обогащении своего сердца, ведь то, что рассеяно и потом собрано, гораздо ценнее того, что рассеяно не было. Клубок-колобок размотался до последнего комочка и смысл — в том, чтобы вновь свернуть его. И вновь обрести свою родину, как обновляется в огне птица Феникс или известь...
       Центральная Россия становится для Пришвина центром обретения своей души. Он пишет: «Я охотник за собственной душой... Найди только прежде ключ к своей собственной душе; когда же найдёшь, тогда этим же самым ключом отопрёшь души всех». Он вновь блуждает по русским лесам, как некое античное божество, сатир или наяда. Во всяком случае таким образом хотели его видеть символисты. Например, критик Р.В. Иванов-Разумник в 1911 г. напечатал в «Речи» статью о Пришвине «Великий Пан». Конечно, отчасти он был прав, но, думается, это слишком узко, это слишком лежит на поверхности.

СТЕНЫ НЕВИДИМЫЕ

       Уже не раз говорили о пантеизме Пришвина. Например, критик И. Мотяшов: «О пантеизме Пришвин писал в 1910 году: "Ни в то, ни в другое я прямо, как народ, не верю, но и не отношусь и презрительно, как многие. Я знаю, что это — огромная действительная сила"». Иначе и быть не могло, ведь Пришвин не раз уже проговаривался (и в «Женьшене» и в «Фацелии»), что в природе для него навсегда воплотился образ давно утраченной возлюбленной. Это не «пантеизм», а «реализм». Природа — икона. Нет, это, пожалуй, слишком смело. Лучше сказать его собственными словами: «"Реализм", которым занимаюсь я, есть въдение души человека в образах природы». Заметьте! не «реализм, в канонах которого я пишу», а «"реализм", которым я занимаюсь». И в другом месте он опять проговаривается: «я поддался... дачному антропоморфизму и анимизму». Антропоморфизм (вера в то, что все предметы и живые существа наделены человеческими качествами) и анимизм (вера в наличие души у каждой вещи) предполагают шаг за некий порог. Именно за тем порогом уже недалеко до невидимых стен града Китежа.

ЦЕПЬ АНТИХРИСТОВА

       В традиционных представлениях, донесённых до нас прозой Пришвина, символизм географических направлений смыкается с тайной последних дней человечества. В рассказе «По морю к соловецким островам» есть такой пассаж: «— Ты помни, — говорит он мне, обеденник, хороший ветер, у него жена красивая: к вечеру стихает. Полуночник — тот злой: как начался, так и не стихнет. Шалонник — ярой: тот на море разбойник. Сток — ветер широкий, подтихает, как на солнце придёт. Вот и все наши ветры. — А западный? — Запад — тот не в счёт, тот на особом положении. — Всё равно, что антихрист, — говорит странник. — Ты откуда это знаешь? <...> — Так уж, знаю. Я везде и за везде-то бывал. Запад везде за антихриста считается. Вот помалешеньку, помалешеньку завладеет всем антихрист: спохватятся, да будет уж поздно». Приведённый отрывок говорит за себя сам. Антихрист — он же выступает у Пришвина как Кащей — сковал всех людей цепью зла, раздробленности и несправедливости. Разрушить эту цепь — значит исполнить высшую правду, которая в уме и сердце. Таким образом, у Пришвина манифестируется фактически то, что староверы-беспоповцы именуют «умным антихристом». Но способ борьбы с ним имеет основания не «справа», а «слева» — в фёдоровской «философии общего дела».

ПРАВДА В УМЕ И СЕРДЦЕ

       Сегодня, когда леса возле ж/д станций захламлены бутылками от кока-колы и пластиковыми коробками от подобной нежити, когда неорганические захватчики нашей родины всё глубже вторгаются в умы и сердца, когда, казалось бы, всё потеряно: Пришвин актуален как никогда. Его книги — живая практика героического преодоления: «"Служу Советскому Союзу, — ответил сам себе Весёлкин <...>. — Это и есть моё дело правды". В чистой совести раненого воина сошлись и остановились без спора и те проходящие на невидимом небе облака и видимые голубые тени на снегу, и всё стало так: о чём только не подумаешь, всё тут же мгновенно разрешается в согласие». Так исполним же наше служение делу правды. Потому что Россия — всё, остальное — ничто.

       Пришвин умер 16 января 1954 года. И в «зеркале человека» — природе — отразился и запечатлелся навсегда его лик.