Глеб Ситько
НИКОЛАЙ КЛЮЕВ: ПУТЬ ПОЭТА-СТАРООБРЯДЦА
С т а р о о б р я д е ц   о   с т а р о о б р я д ц е

       Николай Клюев — явление в русской поэзии уникальное. Это первый и, можно сказать, единственный случай, когда потаённый, почти что вытесненный чужеродными влияниями и забытый мир верований и чаяний русского народа, живущий в песнях, сказаниях, былинах, духовных стихах и апокрифах, был принесён в современную литературу не стилизатором и пересказчиком фольклора, а исконным его носителем, который заявил о нём со всей силой своего зрелого и незаурядного поэтического дарования.
       Говоря о Клюеве, будет более чем уместно вспомнить о так называемой «малой родине
» поэта. Это — север России, заповедник древнерусской культуры (когда я говорю «русской», я имею в виду не столько Великороссию, сколько Киевскую Русь и всю славянскую и околославянскую цивилизацию), в те времена — оплот старообрядчества, центр искусств и ремёсел, в том числе — иконописи, места непередаваемой природной красоты, чьи чистые нежные тона напоминают палитру Рублёва.
       Люди, живущие здесь, красивы и внешне и внутренне, их закалили здешние суровые зимы, местные племена научили их любви к природе, староверы, которых непроходимые леса и болота временно уберегали от излишнего внимания власти, желающей владеть не только имуществом и телами, но и душами своих подданных, — твёрдости в вере и активной религиозной позиции. Они никогда не знали крепостного рабства, они ещё не заразились духом стяжательства, здесь был наименьший по России процент неграмотных. Среди них практически не водилось воровства, жизнь в сельских общинах и промышленных артелях основывалась на взаимодоверии и взаимопомощи, чего и не снилось коммунистам, пришедшим сюда, чтобы всё это разрушить. Раз в сто или двести лет эта земля рождала гения, который уходил от неё в мир, чтобы пропеть через него свои песни и приоткрыть часть своих тайн. В ХVIII-м веке это был Ломоносов. В ХХ-м — Клюев.
       О ранних годах поэта точных сведений сохранилось крайне мало. Родился он, в деревне Мокеево Введенской области Кириловского уезда Новгородской губернии, к которой и был приписан (по другим источникам — деревня Коштуги Оштинской волости Лодейнопольского уезда Олонецкой губернии) в семье старообрядцев-беспоповцев Поморского, по всей видимости, согласия (ранее здесь обитали филипповцы, однако они, как известно, брака не принимают). Не желая ссориться с властью, (отец, Алексей Тимофеевич, пребывал на государственной службе — сперва полицейским урядником, затем — сидельцем в винной лавке) родители крестили его в новообрядческой церкви Сретения Господня коштугского прихода, в метрических книгах которой и сохранилась запись о его рождении, датированная 10-м октября 1884-го года (почему-то во многих документах фигурируют иные даты — 12-13 октября 1886-7 года). Правда, сам Клюев писал, что его крестила бабка в «хлебной квашне
», боясь, как бы не помер, но это могло быть и просто семейной легендой. Назвали его Николаем в честь преподобного Николы святоши, князя Черниговского (14 октября).
        О своём происхождении он рассказывал много и красочно, однако это скорее предание, чем подлинная родословная: «Родом я крестьянин с северного поморья. Отцы мои за древлее православие в книге Виноград Российский на веки поминаются.
» «...Родом я по матери прионежский, по отцу же из-за Свити-реки, ныне Вологодской губ... Родовое древо моё замглено корнем во временах царя Алексия, закудрявлено ветвием в предивных строгановских письмах, в сусальном полыме пещных действ и потешных теремов. До Соловецкого Страстного сидения восходит древо моё, до палеостровских самососженцев, до выговских неколебимых столпов красоты народной».
       В другом месте Клюев вспоминает слова матери: «В тебе, Николаюшка, аввакумовская слеза горит, пустозерского пламени искра шает. В нашем колене молитва за Аввакума застольной была и праотеческой слыла
». Одному Богу ведомо, насколько это правда. Однако духовное родство поэта с «прадедом» не вызывает сомнений, как и другая фраза «Учился — избе по огненным письмам Аввакума...»
       
Себя он описывал так: «Я — мужик, но особой породы: кость у меня тонкая, кожа белая, и волос мягкий». Это — не просто хвастовство и самолюбование, как могло бы показаться. Всем, даже внешним своим обликом Клюев старался подчеркнуть, что крестьянство — подлинная, духовная аристократия России. В отличие от многих, приезжавших тогда (да и сейчас) в столицы, он никогда не стыдился своего происхождения, напротив, как бы подчёркивал северный говорок на «о», на светских раутах красовался в цветной рубахе, поддёвке и сапогах гармошкой, что многих раздражало не меньше, чем жёлтая кофта Маяковского. Обильно употребляя в стихах диалектные, мало кому понятные слова, слёзно умолял редакторов не давать сносок и пояснений, так как это «не только изменяет моё отношение к читателю, но изменяет и самоё произведение». Очень характерна в этом плане реакция Есенина, когда кто-то представил его как писателя «из низов»: «Мы.., Николай, не должны соглашаться с такой кличкой! Мы с тобой не низы, а самоцветная маковка на златоверхом тереме России: самое аристократическое, что есть в русском народе». Клюев вполне мог бы подписаться под этим высказыванием.
       Родители его, хоть и не были «кулаками
», как обзывали поэта в 30-е годы, однако жили в достатке: кроме казённой лавки и избы в деревне (сперва — Коштугах, затем — Желвачёво), имели дом в Вытегре, доставшийся от деда, водившего в своё время медведя по ярмаркам.
       «Грамоте меня выучила по Часовнику мамушка...
» вспоминал он позднее. Были, конечно, и другие книги — как тогда у многих старообрядцев, в доме Клюевых их водилось немало, и старопечатных и рукописных: Псалтырь, Святое Писание, жития и поучения святых отцов, Поморские Ответы, уже упомянутые письма «Огненного Протопопа». Но главное обучение было, конечно, не по книгам, а по устному преданию и научению, по наглядному примеру самой жизни.
       Особую роль в своём образовании он отводил матери, Парасковье Дмитриевне, «былинщице
», «песельнице» и плакальщице: «Грамоте, песенному складу и всякой словесной мудрости обучен своей покойной матерью, память которой чту слёзно, даже до смерти». Николай нежно любил свою мать, тяжко переживал её кончину, ей он посвятил лучшие свои стихи (в том числе — цикл «Избяные Песни» и поэму «Песнь о Великой Матери»). «Всё, что я писал и напишу, — находим мы в автобиографическом очерке Клюева «Гагарья Судьбина» — я считаю мысленным сором и ни во что почитаю мои писательские заслуги... Тысячи стихов моих или тех поэтов, которых я знаю в России, не стоят одного распевца моей светлой матери«. Странно, но до сих пор не найдено ни одного изображения, ни рисунка, ни фотографии этой незаурядной, хотя и простой женщины (при том что сам Клюев неплохо рисовал, к тому же сохранилось несколько фотопортретов его в юности, в том числе — с отцом), и кроме восторженных воспоминаний поэта да скудных отзывов односельчан о ней практически ничего не известно.
       Кроме «словесной мудрости
» и крестьянского труда, Николка постигает и другие науки: рыбный промысел, охоту (он с роду не брал в руки ни ружья, ни капкана, однако хорошо знал «лесную грамоту»), плетение лыком, берестой и прутом, современники вспоминают, что он владел даже такими традиционно женскими умениями, как вышивание и лечение травами. В его доме, в котором, где бы поэт ни жил, кроме, конечно, тюрем и ссылок, сохранялась обстановка северной русской избы, всегда было прибрано и опрятно, хотя он никогда не был женат и не мог позволить себе иметь прислугу. Судя по стихам и письмам, Клюев неплохо разбирался в зодчестве и деревянной резьбе, в серебряном, золотом и медном литье, понимал толк в драгоценных и полудрагоценных камнях, знал основы иконописи (в красном углу у него висело много старинных, порой — уникальных икон, часть из которых он спас от разграбления в периоды больших гонений на Церковь; поэт очень дорожил ими и только по великой, голодной нужде 30-х годов решился продать некоторые из них).
       Именно в этот период, очевидно, формируется необъяснимый, поражающий воображение, пожалуй, единственный в своём роде феномен Клюевского самообразования. Где, как, когда он смог узнать всё это?! Человек, закончивший сельскую школу и, кажется, один курс фельдшерского училища, выросший и пол жизни проживший в глухой деревне, где на сотни вёрст вокруг нет приличной библиотеки, куда и почта-то приходит с оказией, поражал образованнейших современников своими познаниями в литературе и философии, читал Верлена и Гейне в подлиннике (!). И всё это одновременно с собственным творчеством, с каждодневной молитвой, с думами, с хлопотами, с трудами ради хлеба насущного. Какой природный талант, какое терпение и усидчивость, какая целеустремлённость! При этом он ни во что ни ставил свою «образованность
», в одной из анкет в разделе «образование» даже издевательски написал «нисшее». Действительно, все эти познания из «бумажных« книг — только вершина айсберга. О своём подлинном, сокровенном, потаённом, откровенном знании он пишет в своих стихах, чаще — намекает, больше — молчит.
       Совсем подростком Николай, по благословению матери, отправляется странствовать по святым местам, больше года живёт послушником в Соловецком монастыре, носит девятифунтовые вериги, серьёзно думает о принятии пострига. Потом, уже в зрелые годы, признаётся: «Мне надо уйти куда-нибудь в глухой приход, священником, и ничего мне не нужно, насущное будет. Уж слишком тяжёл стихотворный крест
». Однако Господь судил ему иное служение.
       Оттуда, как вспоминает сам Клюев (других свидетельств об этом периоде его жизни не сохранилось), некий «старец с Афона
» увёл его в новое странствие по России, где он общается с различными тайными сектами — хлыстами, молчунами, спасальцами, «турецкими братьями-христианами», «китайскими несторианами», был «два года царём Давидом большого Золотого Корабля белых голубей-христов», для которых написал «Братские песни», и даже чуть было, не принял скопчества. Впрочем, от экстремизма крайних течений в христианстве он вскоре отказался, как отошёл впоследствии и от юношеского увлечения революцией. Единственное, что он взял от сектантов и пронёс через всю жизнь — позиция активного богоискательства, «сораспятия Христу»: не ждать, когда нас всех, как Владимир в Днепр, погонят в Царствие Божие, а приближать его каждым шагом своим. Для этого не обязательно уходить в монастырь или становиться священником, нужно просто осознать, «...Что распяты все / На жернове мельник, косарь — на косе». Путь этот узок и тернист, на нём легко погибнуть или сбиться в сторону. Сломал себе шею на нём Есенин. Не был он прямым и у Клюева...
       В 1905-7 годах, уже вернувшись из странствий, молодой Николай становится активным членом Всероссийского Крестьянского Союза. Он распространяет прокламации и воззвания по губернии, призывает крестьян бороться за свои права против произвола чиновников, практически на собственном энтузиазме организует филиал Союза в Пятницком обществе Макачёвской волости, на сходе которого в деревне Косицыной Клюев был выбран уполномоченным в Государственную думу. Под его руководством собрание принимает приговор, «чтобы в Пятницком обществе стражников не было
», к тому же многие подписываются под присланным для ознакомления приговором бюро Союза. Вот его основные требования: «1) Управления не чиновниками, а выборными от народа, 2) обязательного бесплатного обучения, 3) отмены всех исключительных законов <имеются в виду сословные, национальные, религиозные и другие ограничения — Г.С.>, 4) отмены смертной казни, 5) свобождения всех заключённых по политическим причинам, 6) свободы союзов, собраний, слова, печати и 7) чтобы земля была отобрана частию без платы, частию за плату (подразумеваются... частные и удельные земли)».
       Как видим, хотя и жёсткие, по тем временам, однако вполне демократические требования, ничего экстремистского или антигосударственного. Тем не менее, хотя максимум, что охранка могла инкриминировать Клюеву — то косвенное участие в доставке в Петербург из Финляндии 400 ружей для отрядов рабочей обороны (т.е. для защиты от погромщиков, а не для уличных боёв), в 1906-м году он был арестован и полгода провёл в вытегорской и петрозаводской тюрьмах. Срок небольшой, а если сравнивать с тем, как за куда меньшие «преступления
» наказала поэта советская власть — и вовсе пустяшный. Однако для молодого человека (ему было 18-20 лет от роду) это было суровым испытанием. Выйдя из тюрьмы, он уже называет себя эсером, сближается со многими известными революционерами, выступает на митингах.
       Приблизительно к этому периоду относятся первые публикации Клюева (1904-7 годы) — то в одном, то в другом журнале или сборнике, в основном — народнической и около революционной ориентации, появляются по 2 — по 5 его стихотворений. Стихи ещё не совсем зрелые, местами — шероховатые, в них легко угадывается влияние Кольцова, Некрасова и других крестьянских поэтов и поэтов русского революционного народничества. Однако в них уже чувствуется сила подлинного таланта. Намечаются и основные мотивы его будущего творчества — проклятия городу, вместилищу порока, которому противопоставляется чистый, незапятнанный мир природы и деревни, революционные устремления воспринимаются поэтом в христианском духе:

       
Мы новою жизнью теперь заживём —
       С бесстрашием ринемся к битве;
       Мы новые песни свободе споём —
       Новые сложим молитвы.

       Как у многих молодых поэтов, многие из ранних стихов Клюева проникнуты мрачным пафосом — них говорится о беспросветной жизни крестьянина, о крушении надежд, о неизбежности смерти. Впрочем, эти настроения оправданы поражением революции, собственным тюремным заключением, годом солдатчины. И даже в этих «песнях
», как правило, прочитывается призыв не поддаваться унынию, надежда на будущее обновление:

       Не безгласным рабом,
       Проклиная житьё,
       А свободным орлом
       Допою я её

       Здесь надо оговориться, что образ революционера в начале века значительно отличался от того, что сложился у нас за последние 70 лет. Кроме фанатиков с бомбой в руке и бездушных теоретиков-марксистов, за кофе с папиросой рассуждающих, сколько миллионов они уничтожат ради общего блага, были и другие — подлинные интеллигенты, искренне сочувствующие угнетённому народу, желающие видеть Россию свободной и цивилизованной страной, искренне заблуждавшиеся и гибнущие ради своих заблуждений. Кстати, многие из них в тюрьмах и ссылках сильно «правели
» во взглядах (вспомним хотя бы Достоевского), и не из страха, а из прозрения: они увидели, насколько отличается народ от их представлений о нём, насколько далеки его истинные надежды и чаяния от разных теорий, как ничтожны и малозначительны в огромной крестьянской стране горстка европеизированных интеллигентов вместе с пресловутым «гегемоном». Да и атеизм, ставший непременным атрибутом малочисленной тогда и маловлиятельной партии большевиков, был гораздо менее распространён среди других революционеров. Так, большинство эсеров, в основном опиравшихся на самое многочисленное сословие страны — крестьянство, были религиозны, причём их религиозные и революционные устремления часто смешивались, путь революционера осмысливался как путь мученика, желанная свобода казалась недостижимой при жизни, как райское блаженство, что часто отражалось в революционных песнях. Даже большевики не смогли полностью избавиться от этого пафоса (своё дело они называли «святым», своих врагов — «всякая нечисть») и попытались сконструировать свою религию с троицей Маркс-Энгельс-Ленин и их земным воплощением — Сталиным вместо Бога.
       
Некоторые из поэтов и революционеров оставляли и поэзию и революцию и уходили «в народ». Таким был Александр Добролюбов, имевший много последователей. Они странствовали по России, проповедуя свои социальные и религиозные взгляды, призывали к «опрощению» и «молчанию». Их идеи оказали влияние и на Клюева. Правда, ему не было нужды «опрощаться», он и так жил в народе, однако поэт несколько раз пытался бросить писать и призывал к этому знакомых. Неизвестно, встречался ли Клюев лично с Добролюбовым, однако он был близко знаком и переписывался с его последователями — сестрами поэта Марией и Александрой, Л.Д. Семёновым-Тян-Шанским, В.С. Миролюбовым. Двое последних немало помогли Клюеву, открыв ему двери многих престижных журналов. Однако решающим моментом в поэтической карьере молодого поэта стали, конечно же, переписка и знакомство с Александром Блоком.

Продолжение должно проявиться на сайте:
www.staroobryad.nm.ru