ПЕСНИ СУРКА, ИЛИ ВИТЯЗЬ В КРОТОВОЙ ШКУРЕ

ББК 84.Р1

ЗА ЧТО МЫ ЧИТАЕМ ГРАНОВСКОГО

       Олег Грановский — самый замечательный поэт из молодой плеяды авторов “Бронзового Века” (наряду с Юрием Горским, Алиной Витухновской, а также автором этих строк) уже хотя бы в силу того, что в своём творчестве он объединил наиболее значимые для “Бронзового Века” тенденции, парадоксально сочетав геноновский традиционализм и литературный постмодернизм, архаику так называемых примитивных культов и хард-индастриал. Причина тому, по видимости, в хаотически точечно-эклектичном образовании, присущем нашей генерации в силу разросшейся непропорционально информационной вселенной.
       Ранний Грановский — это преимущественно подражания Рембо (отсюда корабли, взлетающие на волнах, “царапнув мачтой небо” или иронически-цитатные картинки, палимпсест времён французской революции (какой? видимо, обеих), с накорябаной поверху боливийской хроникой; заметьте, такой Че Гевара — и задолго до Пелевина!..), а ещё экспрессионизм в духе Георга Гейма или Готфрида Бенна, перепетого с дурашливо-брутального голоса Топорова (“орёт мамаша” и т.д.).
       Впоследствии, под влиянием поэзии Клюева и кружковского par excellance Йейтса, Грановский эволюционирует в направлении, так сказать, “мистической драмы”, но опять-таки с постмодернистской ухмылкой под нос.
       Религиозный опыт Грановского (леворучная тантра, дзог чен) найдёт своё полное отражение в его позднем творчестве, сопряжённом во многом с отказом от рифмы или заменой её асонансом, к чему намечались поползновения и ранее. Как известно, традиционная индийская поэзия хорошо была знакома с рифмой, однако гнушалась ей, как приёмом снижающим. Рифма возникает лишь в христианской культуре и, отчасти, характерна для ислама (хотя асонанс-монорим всё-таки не вполне рифма). В традиционной индуистской поэзии отсутствие эпифорической рифмы с лихвой восполнялось рифмой тотальной: богатым анаграмматическим письмом, отчасти перенятым Грановским через переводы и собственное творчество Владимира Микушевича.
       Но хороши стихи Грановского даже не тем, что там много всего такого превосходно поэтческого, а тем, для чего у меня не находится иного слова, кроме как интересность. Последняя (на первую формалистскую скидку) основана на глагольности его стихов, на том, что в них всегда что-то происходит, это, по словам Микушевича, “репортаж, не нуждающийся в стихе, но вне стиха не существующий”. Вот за это-то мы и читаем Грановского.

Олег Фомин, издатель



АПОКАЛИПТИЧЕСКАЯ ПРИТЧА
ОЛЕГА ГРАНОВСКОГО


       
Олег ГРАНОВСКИЙ умеет ошеломить читателя рифмой:
                     Свобода или смерть!
                                           Ты знаешь сам
                     Очарование двух этих дам.
       Но иногда посреди рифмованного стихотворения он вдруг перестаёт рифмовать, или, вернее, читатель перестаёт обращать внимание на рифму, настолько его захватывают видения, поданные как репортаж, не нуждающийся в стихе, но вне стиха не существующий. Поэзия Олега ГРАНОВСКОГО основывается на демонстративном снятии различия между видением и действительностью. Как его знаменитый предок или однофамилец в прошлом веке, Олег ГРАНОВСКИЙ — историограф, но историограф несбыточного, которое сбывается:
                     Осёл как-то раз с утра
                     Пришёл к водопою, но за ночь
                     Речку сковало льдом.
                     Осёл долго бился мордой,
                     Оставляя капли крови
                                         на льдинах,
                     Пока не пробился к влаге.
                     Тогда он, довольный, пил,
                     А после простудился и умер.
       Этот осёл — образ нашего современника, каждого из нас. Когда мы пытаемся напиться порознь, вода от нас тоже обособляется, замерзает, а когда мы пытаемся разбить этот лёд, мы сами разбиваемся до крови, и нас убивает холод нашей розни. Явь и видение в поэзии ГРАНОВСКОГО сливаются, растапливая адский лёд, что подтверждается опять-таки рифмой:
                     Семь мертвецов спешат, как ночь,
                     На берегу другом —
                     Нам помочь.
                     По пояс опускаясь в липкий яд,
                     Вдыхают ад и выдыхают ад.
       ГРАНОВСКИЙ прибегает к символике русских мистических сект, чтобы высказать свою поэтическую весть:
                     И если мы сами христы,
                     То сам Христос среди нас.
       Кто готов со всеми погибнуть, со всеми спасается. Такова апокалиптическая притча Олега ГРАНОВСКОГО.

Владимир МИКУШЕВИЧ

17. 02. 1999



ОБЛОМОК КАРИАТИДЫ

       
Очень неплох Грановский, хотя абсолютно непонятный в том смысле, что его приоритеты не ясны. У него есть культура, у него есть чувство меры. И это на самом деле достаточно важная вещь. Но правда, другая есть загвоздка: у него есть ощущуение самодостаточности текста.
       Если говорить о Грановском, то это напоминает случай Моррисона, только перенесённый на русскую почву — такое же собирание из обломков. Появилась какая-то генерация, которой в чистом виде ТА культурная парадигма недоступна, но какие-то обломки этой Атлантиды всплыли, они нужны. И тогда появляется человек, который их собирает, в каком-то смысле механически собирает — он собрал только то, что попало в поле его зрения, то, что он может оценить. А обломок, который вообще никак не может быть отремонтирован — он выбрасывает, а обломок кариатиды он помещает на нужное ему место — и он “сидит” там, где надо.

Сергей ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ



О СТИХАХ ГРАНОВСКОГО ИЗ 1№ “Бронзового Века”

       
Кого вам напоминает “Путём зерна”? Правильно, Ходасевича. И не важно, что говорит, будто не читал. ...Это все говорят на Страшном Суде: “я Анатолия Кима не читала”, “я Ходасевича не читал”... Это ещё раз говорит о том, что если ты берёшь то, что само просится, будь готов, что ещё кто-то это сделает.
       Я вообще-то склонен к жёстким ритмическим построениям. Может быть, оттого, что я, как всякий русский человек, слишком вольный человек и слишком “рыхлый” человек, но вот этот английский стиль Грановского, в котором всё должно держаться изнутри “мускулами духа” — для меня малодоступен, поэтому я меньше люблю вольный стих, больше люблю ритмичный стих, рифмованный стих. Вообще мне нужна жёсткость формы, тогда я “внутри” плыву свободно. Но когда меня заставляют плыть “изнутри” скреплясь, мой дух протестует против этого внутреннего сковывания.

“Кто разрешит нам докопаться смысла
в бессмысленном,
Кто воли даст познать
Неповторимое различий и
понятий,
Бегвременных колес —
он обратился вспять.
С утра и целый день мы
мучимы открытьем
Ничтожности того, что следует принять” — это умная мысль, положенная на стих. Умная мысль, она справедливо и интересно вложена в форму — вот это во мне и противится.

“В лукавстве новых губ,
презрительно отвисших,
  Бегвременных колес —
                              Он обратился вспять”...

Апокалиптическое колесо бытия... Красное, да?

     “И ночью отдых чужд,
                          стрелки секундных стрелок” — хорошая строчка.

     “...привычно на чеку;
              соитием разъят клок старой простыни и
                                  бесконечно дорог
      Бегвременных колес. Путь времени. Назад”.

Очень “умственно”... Чисто поэтическая удача — вот это: “стрелки секундных стрелок”. Очень хорошо. Всё остальное — это “умный человек, рассказывающий мне о том, о чём он думает”.

Лев
АННИНСКИЙ



© Олег Грановский, 2000.
© Рисунки И. Годунов, О. Фомин, Д. Шелихов, Т. Шельпякова, 1994.
© Послесловия В. Микушевич, С. Преображенский, Л. Аннинский, 1999.
© Вёрстка, редакция, предисловие, обложка О. Фомин, 2000.

“Бронзовый Век”, 143400, г. Красногорск, ул. Железнодорожная, д. 1 а, кв. 42. Тел.: 5
62-57-19.



СТРЯХАЯ С КРЫЛЬЕВ В СИНЕВУ


ПУТЁМ ЗЕРНА

Кто разрешит нам докопаться смысла
                              в бессмысленном,
Кто воли даст познать
Неповторимое различий и
                         понятий,
Бег временны,х колёс — 
                   он обратился вспять.
С утра и целый день мы
                       мучимы открытьем
Ничтожности того, что следует принять.

В лукавстве новых губ,
                 презрительно отвисших,
Бег временны,х колёс —
                       Он обратился вспять.
И ночью отдых чужд,
                    стрелки, секундных стрелок
Привычно на чеку;
    соитием разъят клок старой простыни и
                        бесконечно дорог
Бег временны,х колёс. Путь времени. Назад.

1993


* * *

По кабакам пришельцы
                     ищут триппер,
Она пришла дрожа и
                            не дыша,
Из всех меридианов 
                  звёзды хлещут,
Собачие следы
                 насквозь прожечь спеша.

1993


* * *

Люблю?
       О как я ненавижу!

1993


МОЛИТВА НА СТАРОНВЯТСКОМ
(написана в соавторстве с Олегом Фоминым)

Эс бгешедус нова нвят,
Чауш ча инбиш имат,
Биш инвиш индиш аят,
Чауш ча инвир кипат.

1993


ЧЕСТВОВАНИЕ ПАУКА ЗАКВРАИМА
(Заквра`им — заклятый враг империализма)

О, мудрый Заквра`им,
Твой яд в моих жилах!

Ни Хаоса, ни Космоса не надо,
Заквра`им, ты один моя отрада.

Ни мира, ни окна где отражение,
Заквра`им — ты и воля, и представление.

Смерть сильнее жизни и начала,
В смерти свет, как мало смерти надо.

Нет лучшей женщины в распаде,
Когда кончается она —
Отдышливая белая лошадка!

О жалом ловящий блуждающих во тьме.
Лови и ты, и я твоя идея.

1993


* * *

Слава Мюнхену, бунту,
Пивному Перу Гюнту,
Плачущей Гретхен,
Пьяной и во грехе почившей!
Дни умирают, на дни нанизаны,
Мандариновый сок течёт карнизами.
Старые мыши в моей голове
Вырыли норы и бросили братьев!

1993


К ПРЕКРАСНОМУ

Когда, источена изменой,
      недвижных хладных вод броня
Разверзлась,
Бросились потоки,
Сном чудищ вспрянув ото дна.
Достойным плаванье не будет.

А затруднение мгновенно,
Живое брошено за борт,
И помпы ног свирепо топчат
Тугой и жёсткий свой галоп.
И головы вздымают к небу,

Где равновесие изящно
Согласием погублено.

В немой агонии ноздрей,
Волной заботливо омытой,
Задавлен крик и опечатан
       холодной мёртвой синевой!

1993


КОРАБЛЬ ДУРАКОВ

Корабль дураков — корабль обречённых,
Полдюжины живых на сотню мервецов,
Закрой мои глаза, прости моё искусство
Вытягивать экстракт
                    бессмыслицы из слов.

Я снова на краю, нет, не земли — кровати,
Вокруг не океан, но мрак и пустота,
Закрой мои глаза, прости моё искусство
И резко обозначь морщины возле рта.

Дурак, лжец, трус, подлец,
Бретёр, картёжник, лодырь.
Твой сын, твой муж, твой брат
                     и твой святой отец.
Глаз лошадиный, плачь,
  
                  хоть поисплачься вовсе,
Стоит кривится крест,
             на нём нагой мертвец.

Дурак, лжец, трус, подлец,
             бретёр, картёжник, лодырь.
Глаз лошадиный, плачь,
                    хоть поисплачься весь.
Мы движемся вперёд,
               рискуя натолкнуться
На зеркало Луны
             и превратиться в взвесь.
Но всё, что есть вокруг, —
                есть лишь в воображенье.
И всё, что снится нам,
                лишь нашим снам сродни,
Так, на волне взлетев,
                   царапнув мачтой небо,
Тотчас ко дну идут,
                   как каравеллы, дни.

А впрочем, всё равно —
                  Нигредо ли, Рубедо,
Сей безразличный взгляд —
                  он тем лишь объясним,
Что всё, что мы убъём
                    за час перед обедом,
Чрез шестьдесят минут
                    мы в пищу потребим.

Нестройных голосов
                мне слышен хор зловещий:
Великий Кредитор
                со свитой у дверей.
Так, не заставив ждать,
                явившись раньше срока,
В один из этих дней —
                 она в судьбе своей.

1994


ПСАЛОМ 69

Зачем ты заключил меня в орех, Христос?
Ведь ты же знаешь — он не я,
И я не он, и ты лишён отчасти с ним сходства.
Хоть ты и Царь — и ты распят,
Ты прав.

Зачем ты заключил меня в объятья,
В коробку в форме сердца?
Там — не я.
И то, что только есть, то и всегда.
И то, что только там и
                         только всюду.
Ничто не исключает ничего,
Когда в душе укоренилось чудо!


ОБЛАКА

“...А мне заходят в череп облака...”
                     Г. Бенн “Разбойник Шиллер”

За облаками облака плывут,
Я снова предстаю бродячим духом.
Я снова слушаю, как за стеной живут,
К сырой стене припав голодным ухом.

Квадрат окна и матов и кровав,
Аквариум полуночи приветлив,
Зажгли фонарь, луну обворовав
И темноту смертельно изувечив.

И из неё, ломая тени
Уснувших сосен, сквозь туман
Рочдельский бор идёт к нам в сени,
Тяжёл и сед, как океан.


ПЕСНЯ ПЕСНЕЙ

Cолнце померкни, Луна закатись,
А звёзды с небес — летите,
Люблю, и мой голос — труба
Архангела в судный вторник.
Сквозь пламя осенних костров
Я пронесу это имя,
Сквозь ад антарктических вьюг
Пронесу, не утратив ни звука.
О, Боги, что есть мне Вечность, 
О, Вечность, что есть мне Разлука,
Когда я прекрасно болен, —
             не в силах знать этих истин.
Ты, дикий цветок полнолунья,
Приди ко мне и доверься
В когтистые лапы чувства,
Рвущегося наружу.

Доверься, и нет тебя,
Есть только я и я,
Доверься, и нет меня,
Есть только ты и ты,
Не мы, но третье что-то,
Оно, существо без названья,
Смотрящее зеленоглазо
И с рыжими волосами.

[см. продолжение]