Новеллы

Посвящается Илюше Вавилину и
Наташе Крюковой

Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьёт водку... Всегда в чёрном. Её любит учитель... <...> (Подумав немного). Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, всё о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвёртую... Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю?

А.П. Чехов. “Чайка”
ББК 84.Р1

© О. Фомин, 199?
© Вёрстка, макет, рисунки, оформление О. Фомин, 199?

“Бронзовый Век”, 143400, г.Красногорск, ул. Железнодорожная, д. 1 а, кв. 42. Тел.: 562-57-19.

ДОМ С РОМАНСКИМ ПОРТИКОМ
АНГЕЛ МАТЕРИАЛЬНОЙ ВЫГОДЫ
НАЙГКШАЙ И ТИШИНА
РОГ ДИАНЫ
ИЛЛЮЗИОНИСТ
МАЛЫЙ АРКАН TAROT
ПРОЩАНИЕ С МАЛЬВИНОЙ
ТАРАКАНЫ-МУТАНТЫ
ЛУННЫЕ КАНИКУЛЫ
АСТРАЛЬНЫЙ ЗАЯЦ
ПИР
ДМИТРОВСКАЯ
В НЕСКУЧНОМ АДУ

“ИЗ ТОЙ ЖЕ МЫ МАТЕРИИ, ЧТО СНЫ...”

Au claire de la Lune
Mon ami Pierrot:
— Prete-moi ta plume,
Pour ecrire un mot...
       Одно дело — истолковать реалии чужого текста, совсем другое — вникнуть в реальность чужих глюков, когда и свои-то “мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно” (1 Кор. 13, 12). В странствиях по этой вдвойне заповедной области не помогут ни простецкие инструкции Мартына Задеки, ни программки театра марионеток, основанного доктором кукольных наук Карлом Густавом Юнгом. Анимус-Анима, Тень, Дитя, Старец... Разве полдюжины таких ментальных отмычек могут заменить один-единственный золотой ключик, которым в одноимённой повести Алексея Толстого отпирается затянутая паутиной дверца из потемневшего дуба, ведущая к отверстию в каменной стене, “откуда льётся голубой свет”? К сводчатой зале (пещере Платона?), где в подземном райском саду, под яблонями с золотыми и серебряными листьями прохаживаются павлины и вроде бы разыгрывается третий акт мистерии Бытия — сцена соблазнения Змеем Адама и Евы, Пьеро и Мальвины.
       Ведь главный герой “Лунных каникул” Олега Фомина — это никто иной, как лунный Пьеро из французской народной песенки (см. эпиграф) и сказки “красного графа” Толстого. Авторские иллюстрации изображают его, однако, не в “длинной белой рубашке с длинными рукавами”, а в просторном чёрном одеянии и такого же цвета шляпе, в которых он смахивает на хасидского праведника. Да оно и понятно: влюблённый в Луну Пьеро — не ипостась Селены-Дианы, а в каком-то смысле её противоположность, дополнение, иначе бы их и не тянуло друг к другу. Пьеро и Луна — воплощённые символы китайских первостихий, только герой стал олицетворением “инь”, а героиня — персонификацией “ян”.
       А что такое эта Луна — добрая ли волшебница, “склонная обводить вокруг пальца” посланников Солнца (они же — посланники тьмы), или Луна-череп, Луна — гномичья ладошка, Луна — тюремный прожектор?
       А начинающиеся и продолжающиеся в её двусмысленном свете “лунные каникулы” — как их уразуметь? “Каникулы” в древности — разгар лета, когда восходит над горизонтом созвездие Большого Пса, Canicula. “Каникула, иль пёсья бесь...” — писал Вячеслав Иванов. А Брюсов с присущей ему высокопарностью величал Сириус, альфу Большого Пса, “ночным солнцем страсти”. Не случайно именно на Сириусе обитает шизик Илюша из новеллы “Иллюзионист”, вновь появляющийся на страницах книги в обличье “астрального зайца”, “безбилетного белого адепта в чёрном ботинке”. Что же касается “страстей”, то их тут хоть отбавляй: овчарка, (“пёсья бесь”) превращающаяся то в девушку с каштановыми волосами, то в неживую куклу, манекен из коричневого с бежевым оттенком пластика; ещё одна барышня — с компьютером в мозгах; бес по имени Найгкшай на длинных ногах и с лошадиным черепом вместо головы (кивок в сторону Дали и Босха?); “чернильный маленький птеродактиль из воронёной стали”, сидящий, словно ворон, на гнилом осиновом столбе... Таких “манекенов” и “кукол” в сборнике Фомина куда больше, чем в балаганчике Юнга, — и они не менее убедительны, не менее реальны, чем фантомы швейцарского кукловода.
       Каждый из этих онирических персонажей — двойник автора, образ его души, проводящей свои мистические “каникулы” на Кладбище Неуспокоенных, в Земном Чистилище, где “звучит рог Дианы, отнимающий последнюю надежду”. Образ души, то примеряющей в своём сновидческом странствии дедовскую эспаньолку и длинные чёрные трусы, то нацепляющей себе на голову собственные чёрные трусы, чтобы незаметно подкрасться к сборищу нечистой силы, к шабашу “чёрных клобуков”, адептов чёрного Солнца. Так удод из притчи Сухраварди притворялся слепым, чтобы его не заклевали совы, способные видеть только во мраке, видеть только мрак.
       Пьеро в “Золотом ключике” собирается написать “роскошными стихами” комедию о кукольных приключениях, а Буратино — сыграть в этой пьесе самого себя. Олег Фомин не только написал свою “Комедию” (кивок в сторону Данте), но и самолично исполнил в ней роли всех персонажей, а к тому же создал и декорации, если под ними позволительно понимать его графические комментарии к тексту “Лунных каникул”. “Одолжи мне перо, чтобы я мог написать одно-единственное слово”, — молит Луну Пьеро из французской песенки. Слово-ово, слово-яйцо, из которого под лучами Селены-Гекаты вылупляются целые выводки диковинных существ, снующих по лабиринту страниц, чтобы в конце концов погибнуть в нём. “Нет более страшной ловушки, чем мои собственные мысли”, — признаётся герой рассказа “Лунные каникулы”, давшего название всему сборнику. Тибетская “Книга мёртвых” учит, что жуткие видения, являющиеся душе во время (или вневремя) её блужданий по “промежуточному миру”, порождены ею же самой, поэтому испугаться их — значит реально увязнуть в трясине собственных иллюзорных страхов, насытив их своею плотью и кровью, не говоря уже о семени. Лунный Пьеро Олега Фомина (то есть он сам) расправляется с “посланцами тьмы”, явившимися его подруге (или приснившимися ей), понимая, что и она, и её преследователи, и тот мир, где происходит действие новеллы, — всё это созданно им самим. Это благие или зловещие мыслеформы, избавиться от которых можно, только осознав их фантоматичность, их онирическую природу. Для всякого подлинного художника (а Фомин — художник вдвойне) управление сновидческими фантазиями, режиссура снов становятся не только приёмом психотерапии, но и творческим процессом, равнозначным мистериальному принятию смерти и её преодолению: “Во сне моей руки коснулась краем платья смерть, и это было платье твоё, о обыкновенное чудо!” “Обыкновенное чудо” — это и Мальвина, его возлюбленная, как бы её ни звали в очередном сновидении, и, главным образом, чудо трансмутации кошмаров и глюков в философский камень поэзии и правды, пресуществления дурных снов в живую реальность, “где время играет в прятки с клёном, а губы мои зовут губы твои”.
       И чем прозаичней, чем нелепее орудия борьбы лунного Пьеро против “чёрных клобуков”, тем они действенней. Пресловутый “путь воина” свершается в “Лунных каникулах” отнюдь не по инструкциям Кастанеды-костоеды. Душа может действовать кривыми маникюрными ножничками или рожком для обуви, в котором можно видеть и рог Олифант, в который трубит перед смертью герой “Песни о Роланде” и его же меч Дюрандаль, в чьём навершии хранятся мощи святых. Балаганные персоны Олега Фомина не прикидываются святыми — им свойственны те же страхи, страсти и слабости, что и самому автору. Но не случайно Тоня из рассказа “Рог Дианы” в миг смертельной опасности поминает Имя Христово: “Иешуа жив!” — кричит он “не своим голосом”, а затем спешит укрыться в “невысоком срубе на опушке леса”, где обитает некий Бородач, “обретающий Благодать Божию”. Тоня исповедует Христа перед сборищем бесов — подвиг, доступный не каждому, ибо даже памятование Бога перед собранием людей — залог посмертного спасения: “Кто помянет Меня в собрании людей, того Я помяну в собрании ангелов”, — говорится в одном из хадисов Мухаммада.
       Герой “Рога Дианы” претерпевает смерть дважды, и оба раза видит “невидимую дверь”, откуда проливается ярко голубой свет, совсем как в финале “Золотого ключика”. Чары Луны и Солнца рассеиваются в инобытийном сиянии: двойственность чёрного и белого преодолена этой райской голубизной. “Солнце сияло так ярко, а птицы пели так радостно, что он посчитал, что вся эта дьявольщина ему приснилась”.
       “Дьявольщина”, за которую мы принимаем самих себя, наши кукольные приключения и марионеточные претензии на “свободную волю”. “Понял теперь я, — пишет Гумилёв, — наша свобода — только оттуда бьющий свет...” “Мы из той же материи, что сны”, — восклицает шекспировский маг Просперо.
       Стать свободным — значит проснуться, увидев голубой свет, бьющий “оттуда” на подмостки мирового балаганчика, в мир материи и снов.

Юрий Стефанов
июнь 199?