ВЕСЁЛАЯ НАУКА ОЛЕГА ФОМИНА

       Олег ФОМИН трижды повторяет на страницах своего “Лунного календаря”
провансальское слово “мистраль”, как будто цитирует последнюю поэтическую строку Ивана Бунина: “Холод, блеск, мистраль”, но стихом Олега подчёркивается, выделяется первый слог этого слова “myst”, тайна, мистерия; каждым звуком своего стиха Олег выдаёт свою тайну, своё “беззащитное чудо”, тщетно маскируя его (её?) изысканной образностью Элквилии. Может показаться, что Олег перекликается не столько с Буниным, сколько с Хлебниковым:
                            Забудь, теки и ты, забудь, теки.
                            Пускай овраг, пускай звереют лютики.
       Но и это лишь одна ступень (струна?) его лествицы, взлётная площадка для мотылька Икара. Собаки у Олега “тонко подлунывают”. Не только Хлебникова, но и Данте напоминают неологизмы “нонапрель”, “журчей”. И вдруг прорывается пронзительно лирическая нота, голос нашего юного неприкаянного современника:
                            Прочитал я так мало. Так мало любил.
                            А тому, кто мало любил — не простится.
       Друзья Олега знают: он не только поэт, но и музыкант, не столько поэт, сколько музыкант, не столько музыкант, сколько поэт. Но таковы были провансальские трубадуры, и Олег ФОМИН — один из них, русский трубадур. У Олега свой родовой замок:
                            Этот замок чувств,
                            Сотканный из пустоты
                            В пору зимнего безвременья!
       Когда последнюю твердыню альбигойцев осадили мрачные северные рыцари (не этим ли меченосцам давал отпор на льду Чудского озера Александр Невский?), вдохновительница трубадуров Экларамонда де Фуа вышла на стену замка, обернулась голубицей и улетела на Восток. В своём сиротском полёте голубица обернулась голубем, и не этот ли голубь — Олег ФОМИН, поэт с именем русского князя, возвещающий в последнее наше время весёлую науку трубадуров?

Владимир МИКУШЕВИЧ,
президент Средиземноморской Академии

17. 02. 1999



ЭЛКВИЛИЯ

Начинается ветер, подуло, с деревьев посыпались листья.
Эта осень повсюду — казалось бы, лето — она уже здесь.
Неустроенность жмётся в подъездах; как поезд, со свистом
Приближается буря, трепещет небесная взвесь.

Ласточка под карнизом дышит неслышно — колеблются шторы.
Этот сиротский полёт! Все те, кто спешат от гнезда до гнезда,
Никогда не увидят большие, ослепительно белые горы,
Никогда не найдут прежних дней своих города.

Затуманилось в сумерки. Вещи совсем изменились.
Потемнело кругом. Потемнело в глазах. Зажигается свет
.
Бьются бабочки под абажуром, как Икары к лампочке взвились.
Каждой мнится, что ангел она, но в лампочке Бога нет.

За окном — всё мистраль. Мне хочется думать, что это мистраль.
Каждый лжёт себе как-нибудь, называя жену — женою,
Называя ребёнка — своим ребёнком. А снится — лесная даль,
Будто за горизонтом, за тою лесной стороною

Настоящая жизнь, но и там её нет...

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Верится, над пашнею пронесётся птица
С амальгамой на крыльях. Маленький аэроплан.
И захочется, верно, тогда под кусток удалиться
И связать ежевикой себя по рукам и ногам.

Где тот Фауст распятый землёй чернотелой?
Зеленеет кругом. Не приходит в шалаш вертоградный любовь.
А казалось бы, вовсе плёвое дело.
Что ж, буровь свою норку, сурок, непременно буровь.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Пилигримы восточного ветра качают седой головою.
На опушенных шапках ветвятся без счёта рога.
Распускается дерево, шар заполняя собою.
Скачут белки. Колышется в мареве Баба-Яга.

Этот мир оголтелый, заполненный звуком и цветом!
Всё рябит травянисто в раскосых влюблённых глазах.
Существует на свете одно переспелое лето
С поцелуями ягод на диких червлёных устах.

Распускается бабочка. Крылья трепещут в отливе.
И печально рокочет высоко в синеве самолёт.
И на каждой сосне, как на чёрной элладской оливе,
Беззащитное чудо, цепляясь за ветви, растёт.

Эти тонкие пальцы Элквилии вне осознания неба!
Тишина с каждым днём всё неслышней в лесах корабельных поёт.
И Луна по утрам голотелой горбушкою хлеба
Всё поздней и поздней над верхушками сосен встаёт.

Переброшенный мостик повис над ручьём, выгнув спину.
За ручьём серебрится, зовёт лучезарная даль.
Ноги сами ведут, шелестят за спиною осины.
И на той стороне меж деревьев мелькает вуаль.

в ночь с 24-го на 25-ое 07. 96



ПО ГРУДИ ВОЙНЫ

Я встал. И, бросив клубок рассудка,
Вслед ему пошёл по жнивью.
Над полем носилась зелёная утка
И журавль последнее пел: “Люблю”.

И я увидел в ладонях горе —
В светло-серые небеса
Пришла война, что не знали дотоле
Утка, журавль, стервятник и его сыновья.

Шорох в полуденных окнах клубится.
Гул клубится над жёлтым жнивьём.
Птица-пожарник вестит и глумится.
Здесь никого не возьмут живьём.

Чертят круги стервятник
И его сыновья над грудью войны.
Каждый мёртвый закутан в ватник,
Лежит, как бревно, и не видит сны.

Много брёвен раскидано в поле,
Но все они не сгорят в камине.

А я уйду, уйду, уйду отовсюду домой.

11. 12. 94


ЛЕСНАЯ МОГИЛА

Я не пойду искать серебряный цветок.
Я не пойду с похмелья в лес постылый.
Пускай себе хоть к стоку, хоть на всток.
Лежит продолговатая могила.

Он там лежит, песчаный, голубой.
Он в кости весь, он в плоти незастывшей,
Поток, ползущий с башни водяной,
Препон, объятый в хватке костяной,
Елеем жёлтым небо одождивший.

“Он труп, он труп, он связанный мертвец.
Ужо тебе пиздец! Ужо пиздец!” —
Там сердце вымолвить пытается пустое,
Вдруг отупевшее, и руки опустились,
Как будто миг назад они носились,
И вот наткнулись — лопнувшая хвоя.

Он друг, далёкий друг, он враг, он враг.
Течёт из-под него, течёт в овраг.
Забудь, теки и ты, забудь, теки.
Пускай овраг, пускай звереют лютики.

Он знак, он тихо выплывший мертвец.
Точи в руке, торчи, мой зуб, резец.
Перечеркни так эту плоть, чтоб стать
Самой самолюбивости подстать,

Торчи. Вот словом грубым сорвалось:
“Укокали”. А может, мёртвый лось?
Собака, заяц, кот, машина, крот?
Закрой скорее рот, мой тёплый рот.
Он тёплый, значит — мёртвый, он умрёт.

Он там, где жизнь, положен в основанье.
Он в крайней плоти восковых грибов.
И что иное, как не смерть, произрастанье?
Всё притча, всё метафора гробов.
. . .
Он замер, мощный, грозный, необычный.
Отличный от всего и неотличный.
Над ним споёт кукушка вечный сон
И папоротники рассыплют звон.

Там вырастет, там зацветится он.

в ночь с 26-го на 27-е 08. 97


ПСИХОФАШИЗМ

Эти тихие улицы. Этот всплеск канонады растений,
Распустившейся бритвой по горлу, газонами вспыхнувший,
Разноцветием южной осени. О подкожное средостение,
Город знакомый, забытый город, мою голову вывихнувший!
Приди. Ты и так в моих снах не стареешь занозою.
Выкорчевать бы тебя! Но ещё больнее тебя выкорчевать.
Треугольные плиты твоих бульваров. На туф розовый!
Высыпалось множество, как демон какой рожу выкорчил.
И флажками запружены улицы, и уже полыхает грозами
Предвечернее таинство забытой речной добродетели,
Когда жил, узнавая, в узнавание
это не вдумываясь.
Здесь когда-то блистали, быть может, родители!
А теперь ты один. И собаки тонко подлунывают.
Каждый день. Каждый день твой графический праздник,
На сетчатке вспыхнувший калейдоскопом,
Так призывно першпектов изгибами дразнит.
Так отправиться бы скопом к знакомым!
Но молчит телефон, и как будто забыл о непрошенном
Этом госте из снов, обо мне, то бишь, несуществующем.
Между стен, о проклятый город! в колодец каменный брошенный,
Я плыву. Похоронный оркестр у подъезда всё дующий,
Завывающий марш тяжкомедный небес опрокинутых.
Ненавижу я мёртвых, далёких и близких, за то, что так ко`ротки
Их гробы. Я спасаюсь, бегу. И на улицах, солнцем покинутых,
Так же пасмурно, как и вчера. В этом призрачном городе
Есть каскады неведомых мне площадей и бульваров.
В этом призраке — голод тоски. Он с короткою шёрсткой,
Он поскрёбышем вжился в меня. А я — здесь. Остеклённый кошмаром.
Хладнокровной ногою давлю тараканов мещёрских.

в ночь с 14-го на 15-е 09. 96

[см. продолжение]