Иван Ночнин
КОЛОМЕНСКОЕ: НОВОГОДНЯЯ ЗЕМЛЯ
К р а е в е д ч е с к и й   о ч е р к


       Не помню, когда начал искать Город. Должно быть, в раннем детстве. Его признаки и призраки я обнаруживал на улицах многих городов. Даже в диких Калмыцких полупустынях, даже в лесах Подмосковья. Город был во мне и Город был мной, поэтому было достаточно незначительного намёка, чтобы он начал воплощаться в головокружительном совпадении имён и названий, дат и событий. Но было и неукоснительное правило: Город появляется лишь тогда и там, когда и где всего меньше ждёшь. Поэтому Город сродни Любви. Город-страна. Город-жизнь. Город-сновидение.

       Я разыскивал Город и во снах. В одну из ночей Учитель привёл меня в странное место: здесь на пол-версты простирался старинный квартал. Впрочем, и не квартал это был. Двух-трёх этажные дома, казалось бы, жались друг к другу, вытянувшись вдоль строгих линий. Но это была геометрия лабиринта. Правда, надо отдать должное, геометрия покосившаяся. Прямые переулочки, вопреки неведомому проэктировщику, расползлись кляксой негашёной извести. Она выедала куски домов, щербила покатый булыжник мостовой. Но и дома набухали в переулок вылинявшим ампиром. Краска, когда-то, по всей видимости вишнёвая, напоминала колоритом невнятные античные фрески римских вилл. Вспухли старинные белые сандрики, осели карнизы. Так время пожирало пространство.
       Город был древний. То, что померещилось ампиром, оказалось не без привкуса петровского барокко. Но и не то, что... Не то. Город был гораздо древнее. Никак не меньше трёхсот лет.
       Город-призрак. Об этом говорил и ветер, заглядывавший в чёрные прорехи окон. Никого. Полная тишина. Даже слышно, как ветер шевелит чахлую травку у оплывших от времени ступенек. Так бывает только в глухих, некогда славных провинциях.
       И я вступил в Город. Стоял пасмурный, но тёплый день. Учитель остался в начале улочки, и его белоснежную бороду и всклокоченные волосы тихо шевелил засыпающий ветер. Парило. Быть грозе.
       На одной из улиц что-то заставило меня обернуться. Из окна третьего этажа некто внимательно вглядывался в пришлеца. Во мне не было ни страха, ни любопытства. И призрак вскоре исчез. Город был необитаем.
       Пройдя по ветхим улочкам, я вышел к городской стене, внезапно обнаружив себя на небольшой возвышенности, откуда простиралась грандиозная панорама, чем-то напоминавшая наивные средневековые карты, где начисто отсутствовал масштаб. Пустые пространства граничили с подробными планами городов, над которыми гордо реяли полотнища с их названиями. Я поглядел на Север и увидел там город, над которым значилось «Плесо». А вдалеке, на Юге, виднелись башни «Касимова».
       Учитель ждал меня здесь. Он молча указал на стену одного из домов и я увидел табличку, совсем новую, будто бы недавно повешенную. Табличка гласила: «улица Китовраса». В воздухе засобиралась гроза.

       Китоврасом на Руси называли кентавра. По Преданию Китоврас был сыном Царя Давида, братом Царя Соломона. Именно благодаря ему, по некоторым легендам, был построен знаменитый Иерусалимский Храм. Фигура Китовраса была крайне популярна на Руси. Его изображение, в частности, можно видеть на фронтоне киевского собора Святой Софии. Казалось бы, что делает «языческое» полубожество на стене православной святыни? Но существует древний апокриф, согласно которому к первым христианским святым приходили не только кентавры, но и сатиры, прося окрестить их. Странно. Зачем существам не участвовашим в грехопадении было нужно крещение? Но факт остаётся фактом. Точнее, апокриф — апокрифом. Китоврас в русской духовной культуре явление не менее загадочное, нежели иконописные изображения Гермеса Трисмегиста, Кумской сивиллы и Платона во внешнем ряду иконостаса некоторых Кремлёвских (и не только) соборов. Впрочем, в последнее время этот ряд наши батюшки стали «благочестиво» завешивать. Пусть это останется на их совести.
       Китоврас — получеловек-полуконь («полконь» или «полкан», как его иногда называли) стал одним из излюбленнейших персонажей русских мастеров глинянной игрушки. Правда, по причине религиозной корректности эту фигуру зачастую приходилось изображать в виде конника, но смысл от этого не менялся. «Конника» — то есть кавалера, кабальеро, «кабалиста». Кабалой (не путать с еврейской каббалой!) в Средние века называли искусство составления и трактования родовых гербов. Кабала была своего рода фонетической игрой или даже наукой (называемой некоторыми современными лингвистами «ложной этимологией»), выводы которой были подчас ошарашивающими.
       Так или иначе, но фигура Китовраса, согласно средневековым представлениям, являла собой чудо единого, о котором писал в своей «Изумрудной скрижали» Гермес Трисмегист: «То, что внизу, подобно тому, что наверху, то, что наверху, подобно тому, что внизу, дабы совершилось чудо единого». Некоторые авторы называли эту формулу совершеннейшим обозначением Святой Граали (правильнее говорить о ней в женском роде), чаши, в которую по преданию была собрана Кровь Христова. Впрочем, многие указуют на то, что Грааль некогда была камнем, смарагдом или изумрудом, украшавшим корону Люцифера, пока он не отпал. Так, например, алхимики отождествляют обретение Философского Камня с обретением Граали. Некоторые же говорят, что Грааль — книга. Однако Грааль — чудо единого и она может представать в любом виде, оставаясь самой собой.
       Чудо единого есть человеческое чаянье с древнейших времён. ОСОБЕННО с древнейших. Древние считали, что время и пространство суть две стороны одного и того же, что одно подобно другому. Они не знали, НЕ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ, что время линеарно; изображали его в виде круга. Совершенным символом единства пространства и времени служил так называемый кельтский крест, который, увы, в последнее время приобрёл широкую популярность среди футбольных фанатов. Увы — потому, что, как и в случае со свастикой, благородному символу было приписано абсолютно несвойственное ему значение.
       Почему круг? Этот иероглиф древний человек чертил в течении всей своей жизни, постоянно соприкасаясь с природой, с Великим Годом. Поэтому было неважно — какой год, важно только время года. В этом направлении работало умозрение древних. И, надо сказать, древние обладали не менее богатой и не менее сложной картиной бытия, нежели наша, современная, историческая.
       Человеку свойственно делить на два. Одни толкуют это рационалистически, ссылаясь на бинарное строение человеческого мозга, другие — видят здесь знак свыше. В последнем случае всё то же деление мозга на левое и правое полушария оказывается следствием, а не причиной.
       Год для древнего человека был строго поделён на две части — восходящую и нисходящую половины. Вершина Года (летнее солнцестояние) именовалась Малым Юлом или Йолем (ночь на Ивана-Купалу). А нижняя точка (зимнее солнцестояние), мыслившаяся как смерть и новое рождение, называлась Великим Юлом (Новый год, Рождество). Немецкий професор Герман Вирт выводил из такого миросозерцания праязык и праписьменность человечества, его мифы и сказки, его понятия о географии и его праздники. На основании этой картины Вирт подтверждал существование в глубокой древности полярного палеоконтинента Арктогеи (или Гипербореи), где созерцание года по сути было созерцанием суточного цикла: полярного дня и полярной ночи. Некоторые исследователи выводят именно отсюда зороастрийские представления, для которых был характерен жёсткий дуализм: мир виделся как арена противостояния двух равновеликих божеств: Ормузда (светлого бога) и Аримана (тёмного бога).
       По всей видимости к этим же представлениям следует относить и религиозный раскол, произошедший между арийскими племенами в начале II тысячелетия до Р.Х. Две расы богов — девы и асуры «обнаружили» свой антогонизм. Для одних арийцев (индусов) девы стали богами. Для других (иранцев) — демонами. Тоже самое касалось и асуров.
       После этого раскола последовало множество других, приведших человечество к предельной дробности, к так называемому индивидуализму, когда люди почти в буквальном смысле слова «перестали понимать друг друга». То есть у каждого индивидуума появился свой частный язык. И в такой ситуации потребовались не просто лингвисты-переводчики, а культур-переводчики — социологи, литературоведы, психологи, которые объясняли одним зачем нужны другие. Вавилонское столпотворение произошло не единожды. Оно и теперь продолжается.
       Так или иначе, но пространство для древнего человека также делилось на две части — верх (Север) и низ (Юг). Думается, не стоит задерживаться на том, что такое проекция и как возникли дополнительные оси (то есть направления и соответственно времена года).
       Когда началось похолодание, в Арктогее климат испортился и древним ариям пришлось бежать на юг: туда, где теплее. Поэтому с тех пор своё «отпадение» от Севера арии воспринимали как спуск, как «грехопадение». Эта катастрофа до сих пор продолжает жить в «коллективном бессознательном» человечества. Юг во многих мистических концепциях продолжает сохранять значение «Ада», «низа», «зимы» (хотя бегство от зимы, казалось бы, происходило с Севера), тогда как Север продолжал соответствовать «Раю», «верху» и «лету» (в воспоминание о полярном Рае). Проекция на горизонтальную ось даёт два новых направления — Восток (добро, рождение, восход) и Запад (зло, смерть, закат). Таким образом, самым негативным направлением оказывается юго-запад.
       Известно, что в древние времена и в Средние века географические названия часто «дрейфовали». Так нашу Родину называли не только Сирией (что ещё более-менее логично: syr — sur — rus), но и Великой или Холодной Швецией (см. «Сагу об Инглингах» из «Круга земного» Снорри Стурлусона). Человеку было свойственно считать «от себя». Поэтому место, где он жил, было для него Центром Мiра (или омфалосом, откуда берёт исток словосочетание «пуп мира»). А всё, что вокруг — соответственно представлялось Кругом. Это могло и не являться чётким знанием, скорее, принадлежало к тому, что профессор Карл Юнг называл «коллективным бессознательным». Рудименты такого миросозерцания мы можем обнаружить и на собственном примере.
       Так или иначе, но я не слишком удивился, услышав от писателя Марыча, с которым я случайно повстречался в одной из таверн на южной окраине нашего города, легенду о том, что на месте нынешнего Коломенского некогда происходила битва Георгия со змием. В общем-то из православной житийной литературы хорошо известно, что битва эта имело место быть в Антиохии. Но драконоборческий сюжет столь широко распространён и... в общем, были и другие обстоятельства, позволившие не застать меня врасплох столь удивительному преданию.
       Сам Марыч был человеком удивительным. Думается, вам не часто приходилось встречаться с человеком, опознававшим в морге собственный труп?
       — Знаете, Марыч, а хотите я расскажу вам откуда происходит ваша фамилия? — без околичностей предложил я.
       — Я и так знаю. Но интересно, — усмехнулся Марыч.
       — «Мар» — это индоевропейский корень, обозначающий «смерть», она же «морок», «мрак». Но в тоже время и «море», «хлябь».
       — Верно. Кстати, и демона, который искушал Будду звали «Марой». Но насчёт моря... — засомневался он.
       — Да, насчёт моря — это неверно, — вмешался третий собеседник, Преображенский, лингвист весьма ортодоксальных взглядов, — это чистое совпадение...
       Я некоторое время ещё покочевряжился. Даже пытался настаивать на том, что «amor» по сути означает отрицание смерти, но Преображенский так ухмыльнулся, что я почёл за лучшее вернуться к «морской» тематике:
       — Знаете, Марыч, на юге Артании, ближе к Касимову, есть такое место — Кочемары. Я думаю, что этим всё исчерпывается...
       — Что?
       — Ну, этимология вашей фамилии... «Кочи» — это кочки. А «мары» — хляби, то есть болота. Там действительно болотистая местность. Но дело ещё и в том, что «коч» — явное указание на Кощея, а «мар» — на Марью Моревну...
       И я рассказал всё, что думал по этому поводу. Однако к концу рассказа — несколько запутался. Впрочем, о Кочемарах отдельно и когда-нибудь позже. Меня тогда больше интересовало Коломенское, расположенное на юго-западе Артании, а следовательно, и проводник, и скопище наиболее злотворных влияний.
       — Правду ли говорят, что в Коломенском впервые видели вурдалака? Ну, в смысле, в наших краях...
       — Да, я слышал об этом. Но больше страшных историй ходит про овраг, — нехотя отозвался Марыч.
       — Что же говорят?
       — Этот овраг называется Голос...
       — Как? Волос?..
       — О, какое у него ухо! — неподдельно восхитился Марыч. — Сразу понял, в чём дело!
       — Да, но Велес и юг... Вообще-то здесь наложение двух противоположных представлений. Для одних Елисейские (то есть Велесейские) топи, Велесовы пастбища — на Севере, а для других... — озадачился я, но Марыча, что называется «понесло»:
       — Там и церковь была, Николы...
       — Вообще-то чаще на месте бывших капищ Велеса строили что-нибудь посвящённое Св. Власию или Иоанну Предтече... — перебил его я.
       — Не перебивай, — ласково преостерёг меня Марыч. — Конечно, Святой Власий. Но прежде всего — Николай. Только дело даже не в этом, а в том, что жил в овраге некогда разбойник по кличке Голос. Он так кричал, что от его голоса замертво падали. И он тогда, значит, грабил...
       — Так это же...
       — Ну, конечно же! Соловей-разбойник.
       Мы говорили ещё о многом и многом. Но сказанного уже было достаточно, чтобы отправиться в Коломенское.

       В Коломенское поехал я один. Срывался снег. Уже проходя вдоль ограды, я почувствовал инобытие, поджидающее, стерегущее меня. Ёжиковатые полукустарники-полудеревья на коротких стволах кое-где росли по эту сторону ограды. Я подошёл к одному из деревьев, обхватив его крону руками. И тут же отдёрнул. Дерево было усыпано шипами. Один из них глубоко вонзился в ладонь. Потекла кровь. Тёрн или боярышник, «лёбэпин»?
       Так Город-упырь впился в меня. Долго ещё он не хотел меня отпускать. Голоса дразнили и пугали меня. На всём этом полузаснеженном пространстве оставался я один. Никого вокруг.
       Случайно обнаружил калитку, над самым началом оврага. Кто-то шепнул во мне: «Кто входит здесь, обратно уже не выходит». Но я уже стоял над оврагом, хохоча во всё горло. Смех, особенно искренний, весьма действенное оружие против любой нечисти. Больше смеха нечисть боится разве что мат.
       Я долго карабкался по скользким склонам. В любую минуту я мог кубарем скатиться в овраг с большой высоты. Вот они, Элевсинские топи! Вот он, зимний сольстис, новогодняя земля!
       Откуда берёт своё название Коломенское? От «кола» и «менять». То есть примерно тоже самое, что «коловрат», «свастика». Полярно-солярная символика этого имени очевидна. Коломенское — точка зимнего солнцестояния, спроэцированная на географическое пространство Москвы и её окрестностей. С прохождением Солнца через эту точку связан один из древнейших мифов человечества, согласно которому герой спускается вниз, на самое дно, в самый мрак, чтобы убить дракона, чтобы родилась новая жизнь, чтобы начался Новый Год.
       Я долго ещё лазил в непроходных чащобах. Видел те самые деревья, что так часто вызывали суеверный ужас у запоздалых путников. И верно, перекрученные стволы, ветки. То-то стонут они, то-то скрипят, когда ветер поднимется!
       Впрочем, говорят, что в Коломенском — кладбище на кладбище. Видели тут частёхонько и призраков. Но на мой вкус — самая кошмарная история о кладбище некрещённых младенцев. Хотя странно. Зачем для младенцев — отдельное? да ещё и некрещённых? Но, так или иначе, ходит, ходит легенда о мёртвых матерях, у которых вместо лица под чёрным платком зловещие глазные впадины, о мёртвых матерях, что держат в своих руках мёртвых младенцев. Горе! Горе тому, кому они повстречаются. Потянутся тоненькие ручонки, застонет Голос, зашевелится под ногами сплошное кладбище, хлябь овражная...

       Но я — уже на центральной аллее, выложенной вишнёвым кирпичом. Здесь совсем всё другое. Здесь свет невечерний. И только на той стороне оврага вздымаются жуткие космические джунгли... Стройно, неспешно вырастает перед идущим по этой аллее средоточие всего величественного ансамбля — храм Вознесения...
       Сейчас, казалось бы, Коломенское немыслимо без этого храма. А ведь было время... Одним словом, впервые Коломенское упоминается в начале XIV века, в духовной грамоте Ивана Калиты. Сам же храм был воздвигнут в 1532 году Василием III в ознаменование рождения сына, будущего Ивана Грозного. Два храма доминируют над этим грандиозным ландшафтом — храм Вознесения и храм Усекновения Главы Иоанна Предтечи, в селе Дьякове, на той стороне оврага. И оба связаны с царствованием Грозного. Первый с рождением величайшего самодержца Святой Руси, второй — с его венчанием на Царство. Уникальность этих храмов очевидна. Они «незаёмные», абсолютно НАШИ. В их основу легли достижения русского деревянного шатрового зодчества. Но здесь — не дерево, а камень.
       Принцип шатровой планировки известен любому искусствоведу: четверик-основание, на нём восьмерик, затем шатровая крыша и небольшая главка с крестом. Храм Вознесения построен на игре горизонтального ритма галереи-гульбища и вертикального ритма самого столпа. Может показаться, что есть здесь что-то общее с готическими соборами. Но это будет лишь поверхностным взглядом. Русский каменный шатёр именно ВОЗНОСИТСЯ, а не рвётся ввысь, как готические соборы. Его главка не заострена, а наоборот: приплюснута, СМИРЕННА. Тройной ряд кокошников-лепестков нежен, как и весь белокаменный храм. В Коломенском много достойных внимания храмов, но этот просто единственный в своём роде. Шатров у нас осталось — раз-два и обчёлся. Дело в том, что в 1658 году патриарх Никон, видимо, уже тогда готовясь к репрессиям против ревнителей древляго благочестия, будущих староверов, запретил строить каменные шатры и ввёл обязательное пятиглавие церквей. Какая причина? Ну, прагматически его понять можно. Шатровая постройка предполагала относительную «невместительность» храма. Но богословская причина... Умолкаю. Умолкаю. Какое следствие? Следствие известное. Вырождение традиционного русского зодчества, его «озападнивание». Всё. Умолкаю. Впрочем, научились выкручиваться. Стали строить шатровые колокольни. Но это уже было не то. Это было началом (продолжением?) апостасии.
       Рядом с храмом Вознесения — великолепная колокольня. Точнее: храм-колокольня. Георгиевская. Уж не в память ли о том бое со змием?
       Хожу по Коломенскому. Да, превратили в настоящий парк. Плохо? Неужели опять «резервация a la Rus»? Да нет, неплохо. Главное светло-то как! Бело! Да хоть бы и резервация, что с того? Дух дышит, где хочет.
       Перетащили сюда из разных концов России памятники деревянного зодчества. Уж и не знаю как. Наверное по кусочкам. А потом собрали. Башни Николо-Карельского монастыря, Братского острога, домик Петра I... Восстановленные деревянные дворцы... А вот — каменные Полковничьи палаты, относительно поздние. Церковь Казанской Божьей Матери. Но — о последнем позже и сугубо.
       Спускаюсь к Москве-реке. Всё не даёт покоя мысль об овраге...
       Вот и первые ключи, что под храмом Вознесения, почитаемые в народе целебными. Неужели это он копьём... А как же овраг? Никакого оврага поблизости.
       Иду дальше, через мостик, повисший над ручьём, над самым устьем. Вот он, овраг. Слева, на горе — храм Усекновения Главы Иоанна Предтечи, который часто называют младшим братом Покровского собора (более известного как собор Василия Блаженного). Поднимаюсь по крутой лестнице, к древним могилам, о которых ходит нехороший слушок. Дескать, самое неспокойное кладбище в округе. Храм закрыт. Но я стою, поражённый, у надвратной иконы. Таких изображений Иоанна Крестителя мне, надо сказать, допрежде видеть не доводилось! В верблюжьем вретище, как в шерсти, как в волосе, с крыльями! Ну, это, в общем-то канонически. А в руках — Чаша! И в ней — Младенец! Страшное, страшное Таинство! Храм — мощный, как кулак, грозящий врагам России. Средний столп возвышается над четырьмя остальными. Купола — не луковки, покатые... Впрочем, относительно поздние купола. Какие они были? Кто знает.
       Вновь спускаюсь в овраг. Местность всё больше начинает напоминать Дантов ад. Ручей извилистый, петляет. Сделаешь десять шагов — прыгать приходится. Повсюду шаткие мостки. И впрямь ад! Кругом — водяная пасека. У каждого ключа как бы свой улей. Говорят, бабушки здесь с нехорошим глазом. Но я не боюсь. Кто верует, тому ничего не будет от козней нечисти. Да и кошачий глаз у меня в зажиме для галстука. Сглаз-то и порчу точно отведёт. Оно, конечно, и суеверие и вроде бы не хорошо... Гоню эту мысль от себя.
       Вот, кстати, и первые бабушки. Воду берут.
       — А скажите, пожалуйста, далеко ещё до камня?
       — Какого-такого камня?
       — Ну, его ещё Девий называют или Кишки...
       — Что за камень такой?
       — Да сказывают, была здесь когда-то битва Георгия со змием. Задрал коня змий. Кишки вывалились и окаменели. Теперь камень там стоит...
       — Нет, никогда не слыхала...
       — А правда, что этот овраг называют «Голос»?
       — Ну, не знаю... Мне моя бабка сказывала, что жил здесь когда-то Савка-разбойник, грабил...
       — Ну так это он и есть. А камень-то, камень где?
       — Да спросите вы её, — указывает на другую бабульку, возле которой вертится задиристая собачонка, — она знает...
       Кричу через ручей:
       — Послушайте, где тут Девий камень?
       — Камень-то? Слышала — где-то дальше. Но сама не видала. Да и скользко там, не ходили б вы. Я там упала сегодня. Чуть ногу не сломала...
       Но я уже её не слушаю. Я на верном пути. Никакие бабки-ёжки не остановят. Собака бросается за мной, лает, не пускает. Но вскоре отстаёт.
       Делается всё темнее. Овраг всё глуше, а горы всё выше.
       Вдруг — замечаю слева от себя, на горе, женщину. Стоит и смеётся. А впереди — мужчина. На ведуна, на волхва похожий. С усами. В чертах лица что-то тюркское. Оборачиваюсь к женщине:
       — А где тут Девий камень?
       Смеётся:
       — А я на нём стою. — И вправду, гляжу — на камне стоит. — Это девичий камень, а тот, внизу, мужской...
       Ну, думаю, шутит. Но иду проверить. Действительно, так и есть. Оказывается, два камня. На нижнем, на Кишках, стоит мужчина с закрытыми глазами. Босиком. В одних носках. На холодном камне. Время от времени крестится. Нет, на волхва не похож. Видно, умную молитву творит. Интересно, благословил ли кто? Или самочинствует?
       Прохожу дальше. Всё прыгаю через ручей. Но вскоре овраг тощает. Сила его уходит. Нет, здесь уже другая жизнь начинается. Поворачиваю обратно. Всё стоит. На холоде-то таком! Открывает глаза.
       — Я скоро сойду. — Я подождал. Он слез с камня, обулся. Уверенно: — Как работать — знаете?
       — Ну-ка расскажите!
       — Сначала нужно поздороваться с камнем. А потом уже начинать программу на очищение. Души и тела. Молитву, если хотите, можете...
       — Ну, это я всё знаю. А ваша... подруга... Почему на том камне?
       — А тот камень строго для женщин, а этот — строго мужской.
       Напоследок «волхв» свистанул своей подруге (или жене?), дав понять, что пора уходить. И я остался наедине с камнями. Почему мне прежде говорили, что камень один? Может, так оно и есть? Хотя... здесь кишки коня, там, выше, — кишки дракона... Странно. Один камень — Кишки, внизу, нужно понимать, асуров камень. Другой, Девий, вверху, нужно понимать, камень дэвов. Какие там главные слоги были у них? У асуров (асов) — RA. У дэвов — EL. RAEL. GRAAL.
       Говорят, что ключи эти целительные отворялись, когда всадник промахивался копьём. Только Георгий ли, которого на Руси называли Егорием Хоробрым? Уж не Юрий ли Долгорукий? Ведь одно это имя — Георгий и Юрий. НЕ ОТ КОПЬЯ ЛИ У НЕГО РУКА ДОЛГАЯ?
       Вот он герб Москвы. Вот он — её основатель.
       Нужно ли добавлять, что в тот день побывал я на обоих камнях? Потому как нету двух разных камней. Есть только один Камень.
       Долго ещё не хотел отпускать меня овраг, его горы, его ветвистые ущелья. Но виднелись полузаснеженные тропки. Как по ним только ползают?
       По иронии судьбы вышел я через ту же калитку, уже в полной темноте. Я вошёл вниз и вышел из низа. Ничего со мною не стало. Но — до последнего шага тревожился. Думал, не отпустят.

       Уже позже узнал я, что значит имя Савки-разбойника. «Савва» по-гречески — «вино». Вот она, Чаша в руках Иоанна Предтечи! Вот он, Велесов овраг. Вот оно, волосатое вретище пророка.




Вместо эпилога

       В день отречения Царя-Мученика Николая в подвалах храма Вознесения чудотворно была обретена икона Богородицы Державной, которая до сих пор пребывает в Коломенском, в храме Казанской Божьей Матери. Оттуда она самодержавно правит Россией. Никто у нас монархию не отменял. В том числе и юридически. Чему свидетельство — документы Владивостокского Земского собора, в котором принимал участие легендарный барон Унгерн фон Штернберг. Повторяю, никто у нас монархию не отменял. Никакие большевики, и уж подавно не либералы. Там, в Коломенском, в точке зимнего солнцестояния совершается великая мистерия превращения тьмы в свет. Любите ли вы Росиию? Приезжайте в Коломенское. Побывайте в этом храме, у этой иконы. Молите Державную о ниспослании последнего Царя. Может, и вымолим.